Ирина пришла ровно в три.
Это тоже о чём-то говорит. О дисциплине. О том, что она воспринимает это так же серьёзно, как я. Или о том, что опоздание — это слабость, а Ирина Островская никогда не позволяет себе слабость. По крайней мере, снаружи.
Пока я ждала, стояла у окна с видом на серую заснеженную парковку — несколько машин, одинокая ворона на фонарном столбе, которая явно знала что-то нехорошее и молчала об этом из вредности — и думала о том, что час назад сказала Артемию. Что ухожу на пару часов. Что всё под контролем. Последнее было, мягко говоря, оптимистичным допущением.
Он смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня каждый раз что-то переворачивается в районе солнечного сплетения — тяжёлым, внимательным, таким, от которого невозможно спрятаться и бесполезно врать. Будто он видит сквозь меня насквозь и читает всё, что я старательно не говорю вслух. Всё то, что я аккуратно укладываю подальше, в самый дальний угол, и ставлю перед этим углом табличку: «не трогать, работает человек».
— Куда? — спросил он.
— По делам, — ответила я. Выдержала этот взгляд. Не моргнула. Не отвела глаза. Изобразила человека, у которого всё под контролем, и это далось мне с таким трудом, что я чуть не вывихнула что-нибудь внутреннее. Потому что если я отведу глаза — он поймёт. А понять он не должен. Не сейчас, не раньше времени, не до того, как всё будет сделано.
— Алиса, — сказал он. Не вопрос. Предупреждение.
— Артемий. — Я взяла его за руку — просто так, на секунду, без объяснений, потому что объяснения сейчас были бы лишними. Просто чтобы он почувствовал: я настоящая, я здесь, я не исчезну. Я не та, которая уходит по-тихому и оставляет записки вместо себя. Это не мой метод. — Доверяй мне.
Долгая пауза. В палате было тихо — только из коридора доносилось привычное больничное бормотание: чьи-то шаги, стук каталки, обрывок чужого разговора, смех — короткий, чей-то, случайный. Артемий смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами — всё то, что уже было сказано и что ещё предстоит, всё то, что висит в воздухе, как запах антисептика: неизбежное, привычное, острое.
— Я тебе доверяю, — сказал он, наконец. — Этого-то и боюсь.
Я не нашлась, что ответить. Потому что правильного ответа не существовало. «Не бойся» — ложь. «Это пройдёт» — тоже ложь. «Всё будет хорошо» — три слова, которые я как врач давно перестала произносить, потому что они не значат ничего, кроме желания заткнуть тишину чем-нибудь тёплым. Я ушла с этим его «боюсь» внутри — и оно до сих пор сидит у меня где-то в груди, острое, как заноза, которую нельзя вытащить, не причинив боли. Которую нельзя оставить, потому что тогда болит постоянно. Он мне доверяет. Значит, мне нельзя облажаться.