Я стою здесь уже, наверное, минуты три. Может, четыре. Медсестра Оля прошла мимо дважды, посмотрела на меня оба раза — с первого взгляда удивлённо, со второго уже с подозрением. Я сделала вид, что изучаю информационный стенд рядом с дверью. Там написано про гигиену рук и порядок посещений. Я прочитала это уже три раза.
Два часа назад я сидела в совершенно другой обстановке. В ресторане — высокие потолки, паркет в ёлочку, запах дорогих духов и кофе. Ирина Островская с убранными волосами и взглядом, который говорил: я тебя знаю, и ты меня не удивила. Она была именно такой, какой её и описал Артемий. Даже хуже. Потому что представлять и видеть — это разные вещи.
Вдох. Выдох.
Я захожу.
Артемий сидит на кровати. Он смотрит в окно, спиной ко мне, и в первую секунду кажется, что он просто думает о чём-то своём. Серое небо снаружи, зимние деревья без листьев, больничный двор с одинокой скамейкой. Он смотрит на всё это, и в его позе — та самая закрытость, которую я научилась читать за эти недели: плечи чуть опущены, спина ровная, голова слегка наклонена вправо. Он думает. Просчитывает. Или просто ждёт.
Потом он оборачивается — и всё. Сразу. Я вижу, как меняется его лицо. Как за долю секунды в глазах что-то сжимается.
— Что случилось?
Я закрываю дверь. Подхожу к стулу у его кровати. Сажусь. Не смотрю на него — смотрю куда-то в пол, на крошечную трещину в линолеуме, которую я вижу уже который раз и про которую всё время думаю: вот-вот заклеят. Не заклеивают. Вот оно, постоянство — маленькая трещина в линолеуме, которая переживёт нас обоих.
Внутри у меня всё перемешано. Усталость — такая, что хочется просто упасть лицом в подушку и не вставать. Облегчение — потому что ключ получен, задача выполнена. И что-то ещё, что я пока не готова называть вслух. Что-то тягучее, неприятное. Послевкусие тех слов, которые я произносила два часа назад в ресторане, глядя в объектив чужого телефона.
— Алиса.
Я слышу, как он дышит. Спокойно. Слишком спокойно — это у него всегда так, когда он что-то просчитывает.
— Я встречалась с Ириной, — говорю я. Голос у меня ровный. Сама удивляюсь. — Получила ключ.
Молчание.
Настоящее — не то, которое бывает, когда просто нечего сказать. То, которое бывает перед чем-то важным.
— Какой ценой?
Два слова. И в них — всё. Потому что Артемий не спрашивает «как ты?», не спрашивает «всё ли прошло нормально?» Он спрашивает сразу про цену. Потому что знает: у Ирины Островской ничто никогда не бывает бесплатным. Это, видимо, одна из немногих вещей, в которых он разбирается лучше меня — цена вопроса и то, кто платит.