Лед позвякивает, пока я наливаю еще виски, этот резкий звук в тишине. Я поднимаю стакан, как раз в тот момент, когда за моей спиной открывается дверь.
Мэверик не объявляет о своем приходе. Он никогда этого не делает. Просто опирается о косяк, скрестив руки, и выражение его лица уже такое, будто он точно знает, как все полетит к чертям.
— Не надо, — говорит он.
Я не оборачиваюсь.
— Не надо что.
Он наконец посмотрел на меня.
— Проверять камеры.
Это привлекает мое внимание. Я смотрю на него, внимательно смотрю — и вижу это. Напряжение. Стянутость вокруг его глаз. То, что он еще не достал телефон, словно знает, что как только он это сделает, что-то взорвется.
Моя челюсть напрягается.
— Почему?
Мэв выдыхает через нос.
— Потому что если ты это увидишь раньше, чем я закончу говорить, ты выйдешь из себя.
Я не улыбаюсь. Не моргаю.
— Испытай меня.
Он медлит ровно столько, чтобы подтвердить мои подозрения.
— Полиция Нью-Йорка забрала ее сегодня утром.
Комната движется.
Слова звучат неестественно, словно не сочетаются друг с другом.
— Забрала кого?
— Вайолет. — Его голос остается ровным, деловым, словно он проводит инструктаж перед операцией. — На допрос. В участок в Манхэттене. Она пробыла там два часа.
На мгновение все замирает.
Затем моя хватка усиливается.
Стекло треснуло у меня в руке, виски разлился по полу, потекла кровь, но боль почти не ощущалась под натиском ярости, которая меня охватила.
— Что они сделали? — мой голос звучит спокойно, будто перед смертью.
Мэверик стиснул челюсть.
— Они допрашивали ее, выпытывая о Мур. Привезли в полицейский участок Манхэттена, как будто нас не существует в ее чертовой тени.
Я крепче сжимаю осколки стекла, пока кровь не начинает капать на ковер.
— Это моя территория, — тихо говорю я. — Они знают правила. Они знают, какие границы нельзя переступать.
— Они думали, ты промолчишь, — говорит Мэв. — Давление прессы. Общественное мнение. Мертвая светская львица. Они решили, что смогут сунуть свой нос и посмотреть, что из этого выйдет.
Я роняю стакан. Он разбивается о пол, со свистом и треском.
— Им следовало быть осмотрительнее, — рычу я.
Два часа. Два чертовых часа она сидела под флуоресцентными лампами, пока мужчины, не понимающие правил игры, пытались ее сломать. Образ возникает сам собой — Вайолет, испуганная, сжавшая руки на коленях, как она это делает, когда готовится к удару.
Я провожу рукой по волосам и теперь расхаживаю взад-вперед.
— Они к ней прикасались?
— Нет.
— Угрожали?
— Нет.
— Они намекали…Интересовались, есть ли у нее алиби, — вставляет Мэверик. — Они высказали предположение, что она была последним человеком, разговаривавшим с Алессандрой Мур.