Я замираю. У меня сдавливает грудь, и я не могу подобрать подходящих слов.
Тепло его кожи проникает в мои кончики пальцев. Каждая татуировка рассказывает мне что-то новое о нем — о человеке, стоящем за опасностью, насилием и маской. И это не соответствует тому образу, который я создала в своей голове — холодному, расчетливому криминальному авторитету, который никого не подпускал близко. Тот человек не открыл бы мне свою душу, начерченную на его теле. Не позволил бы прикоснуться к этим частям его личности, как будто они имеют значение. Но эта татуировка имеет. И она разрушает все мои представления.
Внезапно приходит в голову мысль — не принимал ли он наркотики прошлой ночью?
Неужели наркотики — причина того, что он такой сегодня? Уязвимый и настоящий. Может, поэтому он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в комнате? Может, поэтому он прикасался ко мне так, будто я имела для него значение?
Конечно, он это сделал. Это единственное объяснение, которое имеет смысл. Потому что альтернатива — что он действительно этого хотел, чувствовал это и желал меня — кажется слишком лживой, чтобы в нее поверить.
В груди сжимается сердце, под поверхностью вспыхивает паника.
А что, если я все еще не протрезвела? Что, если все, что я сейчас чувствую, — это всего лишь химическое эхо прошлой ночи? Синтетическое вещество, которое я приняла за настоящее. Потому что если это не наркотик — если это правда — то я не знаю, как от него защититься.
И вдруг его слова эхом отозвались в моей голове. Любовь может тебя убить.
Сера умерла, потому что верила, что сможет полюбить опасного человека и выжить. А что, если я делаю то же самое?
Я открываю рот, чтобы спросить… что-нибудь. Что угодно. Но из него выходит только воздух. В горле тяжело от мысли о том, чего я не могу признаться — ни ему, ни себе. Пальцы слегка сжимаются на простыне, словно пытаясь удержать меня на месте.
В комнате слишком тихо, слишком неподвижно, словно атмосфера может измениться в любую секунду.
Затем он подвинулся ближе и нежно поцеловал меня в висок.
В конце концов мы встаем. В пентхаусе безупречно чисто, слишком тихо, когда я тихонько прохожу на кухню в одной из его рубашек. Он молча подает мне кофе, его рука задерживается на секунду дольше, чем нужно, касаясь моей.
Мы сидим за кухонным островом, оба босиком, никто за нами не наблюдает, пока он достает первые отчеты с вечеринки.
— Период полувыведения точно соответствует прогнозам, — говорит он, пролистывая страницу.
— Большинство испытуемых сообщили, что эффект ослабевает через шесть-восемь часов после приема. Никакой агрессии после отмены. Никаких симптомов отмены. Просто… постепенное снижение эффекта.