Огни города мерцают, сливаясь в золотистые тени, отбрасывая длинные полосы на лобовое стекло, пока водитель мельком смотрит на нас в зеркало заднего вида, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. Тишину наполняет низкое гудение двигателя, размеренное и сдержанное — совсем не похожее на мысли, бушующие в моей голове, словно буря, которую я не могу заглушить.
Вайолет прижимается ко мне, ее тело инстинктивно съеживается, прижимаясь ближе, словно она чувствует, как напряжение уходит от меня даже во сне. И я позволяю ей это, хотя не должен. Хотя это меня пугает. Должно быть, она измотана. После всего — откровенного, нефильтрованного и всепоглощающего — я не понимаю, как она не рухнула от истощения. Воспоминания о ней, о нас, запутываются в моей голове, как колючая проволока. То, как она смотрела на меня, когда я был внутри нее — словно я был единственным в мире, словно она видела меня так, как никто другой никогда не видел. Не было ни колебания, ни притворства, только необузданная потребность, и это что-то высвободило внутри меня. На меня и раньше смотрели женщины, но не так. Не так, будто я имел значение.
Тот момент оставил на мне след глубже любой раны. Он впился в мою грудь, зарылся куда-то, куда я не могу дотянуться, и я не знаю, как от него избавиться. Я чувствую, как она выдыхает, тихий вздох вырывается из ее губ, когда она засыпает, и ее тело тает в моем с таким доверием, которого я не заслуживаю. Ее пальцы едва заметно подергиваются на моих ребрах, мимолетное прикосновение, которое вызывает у меня дрожь. Она выдыхает, слегка ерзает и бормочет что-то невнятное, прежде чем снова успокоиться. Она совершенно раскована, совершенно спокойна. Даже во сне на ее губах остается след того чертового смешка, словно она все еще переживает этот момент и все еще находит его забавным. Это должно было бы еще больше меня разозлить, и, возможно, так и есть, но жар ее прикосновения заглушает все остальное. Ее вес прижимает меня к земле, ее дыхание теплое, когда оно касается моей ключицы. Ее голова покоится у меня на плече, как и положено, а мои пальцы напрягаются, с трудом сдерживая желание притянуть ее ближе.
Рана на боку пульсирует, острая и неумолимая. Мне следовало бы сосредоточиться на боли, на крови, пропитывающей мою рубашку, и на том, что мне нужно обратиться к врачу, прежде чем станет хуже. Мне следовало бы переместить ее, отдалиться и напомнить себе о правилах, которым я поклялась следовать. Мои пальцы подергиваются, тело напрягается, готовое отстраниться. Но прежде чем я успеваю это сделать, она тихо вздыхает, ее дыхание теплое на моей коже, и напряжение во мне прорывается. Мысль о том, чтобы оттолкнуть ее, кажется хуже, чем жгучая боль в боку. Невыносимее, чем кровь, пропитывающая мою рубашку. И ради чего? Еще несколько швов, без которых я могу еще немного потерпеть? Я дышу сквозь боль, челюсть сжата. Я могу еще немного потерпеть.