Слова Ринальди до сих пор звучат у меня в голове, его ярость запечатлена в каждом слоге. Он обвинил меня в смерти Серафины. И когда нажал на курок, я был слишком поглощен любовью и горем, чтобы увидеть, что произойдет дальше, я был рассеян, горе сделало меня уязвимым. Любовь чуть не убила меня.
В моей голове до сих пор звучит голос моего отца, тихий и холодный.
— Никогда не позволяй этому случиться с тобой, сынок. Слабость — это верный путь к смерти.
Я вижу неуверенность в ее глазах, то, как она пытается все это сопоставить.
— Да, — признаю я, голос звучит жестко.
Ее горло дрожит, когда она тяжело сглатывает. Я не знаю, чувство ли это вины или страх, но что-то в ней меняется. Ее пальцы сжимают ткань простыни, костяшки побелели.
— Прости, — шепчет она. Ее голос хриплый, полный эмоций. — Я не хотела, чтобы все это произошло. Не хотела, чтобы тебе было больно.
— Не надо, — перебил я ее, голос мой был хриплым, но не грубым.
Мне не нужны ее извинения. Не нужны. Я должен был это сделать. Ради нее. Возможно, она не поймет, возможно, никогда не увидит это таким образом, но другого выбора не было. Я должен был спасти ее.
Она кивает, опуская взгляд на руки, затем дрожащим голосом выдыхает. После долгой паузы она поднимает подбородок и встречается со мной взглядом.
— Так... вот и все? После всего этого это не имеет значение?
Ее голос дрожит, она ищет что-нибудь — хоть что-нибудь — на моем лице. Она колеблется, тяжело сглатывает и шепчет:
— Полагаю... я могу уйти?
Эти слова поразили меня, словно лезвие в ребра. Медленный, точный удар, которого я должен был ожидать, но он все равно глубоко вонзается. Она оставалась со мной несколько дней. Обнимала меня во время лихорадки. Слушала мои обрывочные слова. И все же, при первой же возможности…
Я выдыхаю через нос, всякая уязвимость исчезает, когда стены с грохотом возвращаются на свои места.
— Нет, — просто говорю я.
Она нахмурила брови.
— Что?
— Ты никуда не уйдешь, — повторяю я, на этот раз голосом тише, смертоноснее. — Пока я не скажу.
Ее дыхание прерывается, по телу пробегает дрожь.
— Но...
— Ты мне нужна, — продолжаю я, не отрывая от нее взгляда. — Чтобы изготовить наркотик.
Она замирает, ее лицо бледнеет.
— Зефира, — шепчет она едва слышно.
— Улучшенная версия, — подтверждаю я. — Для Ордена.
Предательство в ее глазах разрывает меня на части. Она слегка отшатывается, сжимая кулаки.
— Так вот что это было? — шепчет она. — Ты позволил мне поверить…
Я сжимаю челюсть, слова отца все громче звучат в моей голове. Слабость — это смерть. Я не могу снова быть слабым. Не буду. Я позволяю себе поверить, хотя бы на секунду, что у меня может быть что-то еще — что-то большее.