Во время своего второго визита она складывала постельное белье в моей гостиной, разглаживая каждую складку так, словно эти заломы ее лично оскорбили.
— Ты неплохо освоилась, — говорит она, не отрывая взгляда от ткани.
Это не вопрос.
Скорее оценка.
Я тихо фыркаю.
— Очевидно, ты не слишком внимательно наблюдала. Я бы не назвала это… чем бы это ни было… «осваиваться».
Она безразлично напевает себе под нос.
— Ашер нечасто приводит сюда людей, — легкомысленно добавляет она.
В естественной манере. Нейтральной.
Но я слышу, скрытый подтекст.
— Я не человек, — говорю я. — Я заложница.
Я жду. Надеясь, что она замрет. Что отреагирует. Что задаст вопросы. Что поможет.
Она даже глазом не моргнула.
— Заложницам не выделяют личные апартаменты и личного шеф-повара, — бормочет она.
Я, невольно, оглядываюсь по сторонам. Помещение прекрасное. Уютное. Невероятно дорогое.
— Это не делает похищение чем-то нормальным, — резко говорю я.
Она не спорит. И не соглашается.
Она переходит к следующему этапу, осматривая поверхности, поправляя подушки и осматривая углы, словно с таким же вниманием изучая комнату — и меня лично.
Я замечаю, что она смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю.
Наконец, она делает паузу.
— Тебе что-нибудь нужно?
Да. Уйти из этого чертового дома. Выйти на улицу. Пойти куда угодно.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, уже зная ответ еще до того, как произнесу его вслух. Затем качаю головой.
— Нет.
Она приподнимает бровь. Скептически. Словно ни на секунду мне не верит. Но не настаивает.
Горячая вода стекает по моей коже скользким, мерцающим слоем. Ванна уже наполнена, и пузырьки поднимаются к моему подбородку, когда я погружаюсь ниже, прилипая ко мне, как вторая кожа. Воздух пахнет чистотой. Дороговизной. Как деньги, притворяющиеся мылом. Пар поднимается к стеклянной стене, смягчая очертания города за ней.
Я не собираюсь превращать принятие ванн в привычку.
Но именно это и происходит.
В первый раз мне просто нужно было перевести дыхание. Освободиться от тяжести пентхауса и всего, что в нем находится. Занять место, которое — пусть и ненадолго — показалось бы мне своим.
Именно это я себе и говорила.
Во второй раз я сказала, что дело в виде. За окном от пола до потолка простирался широкий горизонт, залитый фиолетовыми и золотыми оттенками с наступлением ночи. Город мерцал, живой и движущийся, словно доказательство того, что мир не остановился только потому, что остановилась я.
После третьего раза я перестала притворяться, что в этом есть какая-то благородная причина.
Потому что правда в том, что здесь, в этой ванне, где вода постоянно почти обжигает, а город раскинулся так, будто мне позволено к нему прикасаться, — я могу лгать себе.