Он замер, не сразу убирая руки. Марилен под ним ещё дышала счастьем. Айман уже нет. В нём оставалась только пустота после подмены и ясное, омерзительное знание: он использовал жену как дверь, через которую хотел войти в другую комнату.
И дверь, разумеется, решила, что её любят.
— Я знала, — выдохнула Марилен, поворачивая к нему лицо. В глазах у неё было столько благодарности, что это почти требовало отдельного траура. — Я знала, что ты мой. Ты всегда возвращаешься. Даже когда злишься. Даже когда делаешь вид, что я тебе не нужна.
Вот теперь стало действительно невыносимо.
Айман отстранился резко, словно её слова оставили на коже ожог. Марилен попыталась удержать его за запястье, но он уже застёгивал рубашку. Пуговица, манжета, ворот — маленькая казнь хаоса по всем правилам хорошего тона. Он приводил себя в порядок, будто от ровности складок зависело, можно ли считать случившееся несостоявшимся.
На неё он больше не смотрел. И потому не увидел, как надежда на её лице сперва растерялась, потом поспешно притворилась терпением. Марилен умела ждать. Это было её главное достоинство и главный порок, если считать пороком способность годами стоять у закрытой двери и благодарить за сквозняк.
Айман вышел без слова. Дверь закрылась мягко, почти деликатно. Приличный дом обязан уметь скрывать неприличные движения своих хозяев, иначе зачем вообще нужны толстые стены, слуги и наследственная знать.
***
В коридоре было тихо. Дом спал странным сном богатых домов, где каждый знает больше, чем положено, и потому делает вид, что стены глухие. Айрис прошла к спальне Марилен и остановилась у двери. Не прислонилась. Не подслушивала вульгарно. Просто оказалась там, где могла убедиться: её расчёт сработал.
Звуки были слишком явными, чтобы оставить простор для благородных толкований. Марилен старалась. Очень. В этом старании слышалось всё её замужество: надежда, унижение, восторг от крошек, отчаянное желание считать подачку пиром. Айрис слушала недолго. Ей не нужна была подробность. Подробность вообще редко украшает чужой позор, если только ты не следователь, врач или бабка Калнартирион на семейном ужине.
Сначала ей было смешно. Потом — нет.
Он ушёл к Марилен.
Не потому что хотел её. Не потому, что любил. Даже не потому, что слаб. Он ушёл туда, где всё разрешено заранее. Где можно коснуться, взять, замолчать, уйти, и мир услужливо назовёт это супружеским правом. К женщине, которая примет любое его движение за возвращение. К живой ширме, к законной подмене, к безопасному телу, на котором можно пережить желание к другой.