Воображение, это непрошеное и крайне плохо воспитанное создание, уже достраивало картину. Там, где её пальцы прошли с нерешительной мягкостью, он вёл бы иначе: медленно, снизу вверх, с отмеренной точностью. Темпом, от которого у женщины замирает не голос, а сама мысль. Он знал, как кожа отвечает, когда к ней прикасаются не из вежливости, а с изучающей, хищной тщательностью.
Там, где её жест был будничным, его движение стало бы картой завоевания.
От запястья вверх по нежной внутренней стороне предплечья, где вены просвечивают голубым. Дальше по шее, кончиками пальцев, едва касаясь, чтобы почувствовать, как пульс ускоряется под кожей. Ниже, к основанию шеи, где ямка между ключицами собирает тепло. Потом вдоль позвоночника, медленно проводя ладонью по линии спины, отмечая каждый позвонок, где тело невольно выдаёт себя лёгкой дрожью.
Особенно левая ключица, чуть более выступающая, изящная, как у тех, кто привык сдерживать выдох. Эту точку он оставил бы напоследок.
Не соблазн. Не обещание. Метку.
Он позволил себе это воображение, как бокал вина в неположенный час: пробовать можно, пить нельзя. Не шевельнулся, но пальцы на подлокотнике сжались крепче, чем следовало. И на этой выверенно медленной ноте он всё же уснул, так, что не запомнил, где мысль перестала быть мыслью, а тело растворилось в покое. Осталась последняя фиксация: её ключицы. Тонкие. Настороженные. Пока — граница. Но уже обозначенная.
Айрис подняла глаза от книги только тогда, когда его дыхание действительно стало ровнее. Посмотрела на него спокойно, почти ласково, хотя ласка в её исполнении больше походила на тонко заточенный нож, завёрнутый в лавандовый платок.
«И вот весь стратег, — фыркнула она про себя. — Уснул как суслик, хоть режь. Смешной. Опасный, самодовольный, невозможный… но смешной».
Она перевернула страницу и улыбнулась в книгу так тихо, что даже библиотека сделала вид, будто ничего не заметила.
Глава 11.
В домашнем кабинете держалось мягкое, полутёплое безвременье: толстые стены не выпускали жар дня, тяжёлые шторы удерживали тишину, огонь в настенных лампах мерцал скорее для ритма, чем для света. Айман сидел за массивным столом, перо двигалось по пергаменту ровно, строка за строкой, будто сама бумага понимала: её не спрашивают, её используют.
Напротив устроилась Мариэн. Спина прямая, губы поджаты, пальцы сжимают перо так крепко, что бедный гусиный труп, будь он способен к посмертному мнению, наверняка пожаловался бы в цех писчих принадлежностей. На коленях у девочки лежала тетрадь, исписанная цифрами, процентами и мелкими птичьими лапками вычислений — торопливо, не всегда красиво, зато старательно. Для ребёнка, выросшего рядом с Марилен, это уже граничило с подвигом: Мариэн не просто думала, но ещё и делала это письменно, не призывая на помощь кружево, древнюю кровь рода и прочие универсальные заменители мозга, прекрасно работающие ровно до первого счёта от поставщика.