Айрис кивнула быстро, с готовностью, которая трогала бы, будь он человеком более доверчивым и менее опытным в области чужих декораций.
— Конечно. Я всё запомню, — сказала она мягко, почти благодарно, будто ей наконец дали маленькое поручение и тем самым приоткрыли дверь внутрь.
Айман снова закрыл глаза. На лице появилась едва заметная тень удовлетворения: внутренний расчёт совпал с внешним результатом. Айрис же мысленно фыркнула: «Значит, шпионить. Вслушиваться, вглядываться, собирать. Он, конечно, считает, что использует меня. Девочка с хорошим слухом и скромной позой. «Айрис, присмотрись. Айрис, расскажи». Пусть. Но всё, что я найду, сначала пройдёт через меня. И если ты думаешь, что я принесу тебе добычу в зубах, милорд, то хотя бы положи на пол красивый коврик. Мне же не всё равно, где изображать собачку».
Глаз он не открывал, но голос после паузы стал чуть тише, будто принадлежал не взрослому мужчине, а мысли, решившей заговорить.
— Будь осторожна, Айрис.
Она чуть наклонилась вперёд, словно проверяя, правильно ли расслышала. Сохранив прежнюю полуулыбку, он закончил уже иным тоном, где слышались насмешка, угроза и лёгкий привкус скучающего цинизма.
— В столице любят сплетничать. Но сами сплетники почему-то редко доживают до конца истории. Выбор у них всегда одинаковый: исчезнуть красиво или некрасиво, а красота, как ты уже могла заметить, обычно стоит дороже.
Он снова закрыл глаза, будто разговор завершён, а на деле только расставил фигуры на доске. Айрис слегка кивнула с выражением, каким благодарят за дельный совет, и расправила страницы. Он не шевелился. Лежал в полутьме, в позе настолько уверенной в своей небрежности, что лишь наивный поверил бы в сон. Взгляд сквозь ресницы тянулся в её сторону, не обозначая интереса и позволяя тишине делать за него работу.
Страницы менялись. Дыхание комнаты выравнивалось. Тишина устоялась, как мебель, сдвинутая и оставленная на новом месте. И только спустя какое-то время, когда внимание будто обмякло, Айрис чуть сместилась, повернула голову, словно шея затекла от долгого сидения, и медленно провела по ней пальцами. Жест был простейший, но в этом и была его угроза. Не почесаться — коснуться. Пальцы шли, будто примеряли чужую роль, как будто тело вспоминало то, что сознание ещё даже не называло.
Айман поймал себя на том, что дыхание сбилось на миг. Усмешка вышла слишком тонкой, чтобы скрыть факт: этот будничный жест задел куда глубже, чем положено. Он не сдвинулся ни на дюйм, но почувствовал, как под воображаемыми пальцами сдвинулась ткань собственной рубашки. Не может быть, чтобы она не знала. Или знала? Если знала — это уже партия. Если нет, её тело играет лучше, чем разум.