— Айман сам всегда говорит: когда следов много, не знаешь, за какой хвататься, — огрызнулась она. — А ты что хотел сказать?
— Я подумал, что тебя выдадут не только волосы. Осанка. Походка. Даже то, как ты садишься, — он всмотрелся в неё. — Попробуй вспомнить уроки наставниц. Понаблюдай за служанками, потренируй сутулость, движения резче. Иначе ты слишком быстро выдашь, что из благородных.
Айрис сжала губы. На миг её взгляд стал холодным. Он слишком хорошо знал, что «осанка рода» — её личная гордость, её доспех. А теперь ей предлагали отказаться и от этого. Она только сжимала и разжимала пальцы на бахроме шали, будто искала ритм дыхания.
— Ладно, — сказала она наконец. — Подсмотрю за служанками, буду ходить сутулой, руки держать, как будто не знаю, что такое перо. Согнусь, но не навсегда, — она подняла взгляд на брата. — Спина выпрямится, когда всё это закончится.
Таргон чуть прикусил губу, хотел возразить, но только кивнул. В библиотеке снова воцарилась тишина, и только за окном продолжал смеяться детский хор: Мариэн достраивала снеговика.
Айрис смотрела в сторону окна и вдруг уловила странное ощущение: каждый её довод, каждый шаг плана будто резал по живому. Уходить от Аймана было правильно, почти неизбежно, но внутри, там, где логика не имела даже совещательного голоса, всё ныло от одной мысли. Она не хотела — не головой, сердцем. Говорила о побеге, о поддельных документах, о караване, а пальцы всё время вертелись вокруг браслета-змеи, словно искали в изгибах металла ответ, стоит ли рвать путы, которые она сама же носила как украшение.
Айрис закрыла глаза и позволила себе секунду роскоши — подумать, что эта зима кончится. Что впереди есть ещё весна. Но мысль вышла слишком хрупкой. Она и сама знала: никакой весны для неё не будет, пока длится эта игра.
Зима стала её кожей, дыханием, новым именем. Белая пустота сада за окном напоминала её собственное отражение: холодная, безликая, укрывшая всё живое под толщей льда. Даже решения её звучали уже не как дерзость, а как хруст снега под сапогами — резкий, отчётливый, окончательный.
Она обхватила себя руками за плечи, не столько чтобы согреться, сколько чтобы удержать хоть какое-то ощущение, что тело всё ещё принадлежит ей самой.
Весна могла наступить для других — для детей в саду, для их смеха, для тех, кто строил снеговиков и завтра же разнесёт их в пыль, хохоча и не думая о последствиях. А для неё впереди оставался только ледяной марш сквозь собственную зиму.
И в этом была её сила.
Глава 54.
Айман не любил уезжать из дома надолго. Дом был продолжением его тела: стены держали тишину, двери знали, кого не впускать, комнаты позволяли на несколько часов притвориться не Первым помощником канцлера, не человеком Ноктариона, не лордом Калнартирион, а мужчиной, у которого есть дочь, кровать, поздний чай и женщина, ради которой власть вдруг становилась инструментом. Скверная мутация для человека, всю жизнь считавшего чувства плохо оформленным риском с завышенной ставкой потерь.