Она не сделала ничего. Сначала просто стояла. Потом медленно опустилась в кресло, аккуратно, будто боялась упасть, если сядет быстрее. Плечи дрожали, руки оставались неподвижными. Лицо тоже. Она смотрела на письмо, и всякий раз, когда взгляд натыкался на печать Эреннэлда, дрожь возвращалась. Эреннэлд. Дом, который у неё вырвали. Прииски, подписанные чужим именем. Счета, перекрытые так тихо, что даже тишина не успела возразить.
Айрис сделала вдох. Глубокий, рваный. Второй. Третий. С каждым дыханием дрожь уходила глубже, под кожу. Она собирала себя обратно: костяшка к костяшке, мысль к мысли, остатки гордости — в отдельный боевой фонд.
Злость оставалась. Ярость тоже. Но теперь они становились частью её, как сталь в ножнах: не шумом, а весом.
Она аккуратно положила письмо на стол. Рядом с кубком Аймана, всё ещё пахнувшим травами. Долго смотрела на эти два предмета, и мир, к сожалению, даже не попытался быть тоньше. Письмо — предательство. Кубок — ложь, сказанная на вкус мёда. Губы Айрис едва заметно дрогнули.
— Сука, — прошептала она почти беззвучно.
И впервые за весь вечер позволила себе улыбнуться. Улыбка вышла тонкой и страшной.
Глава 50.
Айман вошёл в дом спокойно: усталый, но почти благодушный. На этот раз он позволил себе редкую роскошь вернуться раньше, нагло освободив вторую половину дня от службы, бумаг, чужих лиц и прочего административного мусора, который почему-то продолжал называться управлением государством. Хоть из каприза, хоть из принципа, просто потому, что считал: заслужил.
Последние дни слиплись в один длинный, дурно проветренный коридор. Сначала Владыка внезапно подкинул столько задач, что Айман почти на двое суток выпал из дома, разгребая последствия чужих ошибок и чужой страсти, потому что мир, разумеется, не умеет грешить аккуратно. Пока он занимался делами Ноктариона, канцелярия успела нарожать новых вопросов: шумных, пустых, бесконечных, как чиновничья плесень на хорошем пергаменте. И вот, наконец, развязка: Альверон выступил перед Советом и, с подачи Аймана, объявил новым канцлером Талмарина.
Выбор вышел настолько внезапным, что Талмарин, судя по лицу, услышал собственное имя примерно так, как человек слышит диагноз, только при свидетелях и под аплодисменты. Треть зала была уверена, что канцлерский пост отдадут Айману. Вторая догадывалась о перестановке, но не ждала её именно сегодня. Третья либо понимала, либо знала заранее от него самого и потому держала лица в пределах приличной осведомлённости, будто всегда так и было задумано мирозданием и протоколом. Ошарашенный, но польщённый Талмарин произнёс вполне сносную речь: слегка сбивчивую, зато полную вдохновения и торжественного пафоса, то есть всего того, чем люди обычно украшают путь к жертвенному алтарю, упорно не замечая крови на ступеньках.