Убрать её сейчас, до начала финала, было бы слишком открытым шагом. Не в смысле действия, а в смысле формы. Айрис этого не одобрит. Она всё ещё защищает тётку: пытается разговаривать, объяснять, даже просила увезти Марилен из столицы — против воли Аймана, со скандалом, с отчаянным упрямством. Айрис до сих пор несёт след отца, убитого руками матери, и не хочет стать безмолвной свидетельницей чужой смерти. Сама Марилен для неё — раздражение, не более, но инстинкт защиты срабатывает громко, с аккордами на весь дом.
Но если оставить их вдвоём в замкнутом доме, когда всё вокруг дрожит, Марилен может сорваться. Если просто ударит или толкнёт — это поправимо. Истерики можно купировать спокойным голосом и точным напоминанием, что именно он с ней сделает, если она осмелится мешать Айрис. Но Марилен может сделать нечто другое. То, что потом будет описывать как «я не помню», «я не хотела», «она сама упала замертво с тридцатью ранами от спицы в глазу». У неё уже хватило фантазии отдать племянницу туда, откуда та, при других раскладах, никогда бы не выбралась. Это не гипотеза. Это статистика. За тринадцать лет брака Айман усвоил: есть моменты, в которых Марилен не остановить ни словом, ни криком, ни угрозой.
За почти год рядом с Айрис он понял: у них это семейное. Просто Айрис научилась направлять ярость. А Марилен — нет.
Айман встал последним. Неторопливо, без суеты, хотя счёт уже шёл на часы. Он направился к выходу — к карете, ночному городу и дому, который к утру должен стать крепостью. Нужно было вернуться. Увидеть свою короткостриженную бестию. Поцеловать. Выдать инструкции. Айрис наверняка ждёт его, как всегда: в кровати, с книгой и видом, будто у неё просто бессонница. И по возможности убедиться, что пока она жива, никто не рискнёт умереть без его разрешения.
Глава 60
На первый день, как и было обещано, столичный гарнизон, объявивший себя союзником принца Альдраса, был зачищен. Операция прошла быстро, точно и с показательной уверенностью в правоте: именем короля и канцлера, разумеется. Иначе насилие выглядело бы слишком бытовым, почти неприлично честным, а власть не любит, когда её инструменты называют по назначению. Об этом объявили громко. Приказы читались с балконов, стража выстроилась ровными рядами, флаги неслись высоко, трубы орали так, будто пытались перекричать собственную дрожь. Всё было красиво. Государство вообще обожает красоту в те минуты, когда собирается кого-нибудь прибить.
Командиров повесили уже через несколько часов, по усечённому приговору, наспех скроенному судом, в который никто не верил, но все были обязаны принять. Суд выглядел примерно, как стол после неудачного ужина: ножи есть, пятна есть, приличия слегка недожарены, но хозяева продолжают улыбаться. На казнь согнали как можно больше людей. Делалось это с рвением, с каким власть пытается доказать, что всё ещё власть, а не группа усталых мужчин при гербах, которым страшно признаться, что стены слышат лучше, чем подданные.