У подъёмов к центральным районам появились самодельные заграждения. Кто-то тащил бочки, кто-то — мешки с песком, кто-то — двери, снятые с петель, потому что дом без двери ещё можно пережить, а город без выхода — уже нет. Те, у кого были дети, прятали их в кладовках и задних комнатах, заворачивая в одеяла. На главных улицах стало больше темноты, чем света, и больше тишины, чем должно было быть в Миренгарде на закате. Лошади фыркали у коновязей, собаки исчезли из переулков, даже пьяницы внезапно вспомнили о достоинстве и разбрелись по домам: видимо, организм города понял, что сегодня шуметь будут без них.
Город начал готовиться к буре. Проблема была только в том, что никто толком не знал откуда она ударит первой.
Начало застало Аймана и Айрис, как это почти всегда бывает, в самое неподходящее время. История, судя по всему, обладала манерами подвыпившего родственника: входила без стука, портила настроение, садилась за стол и требовала внимания именно тогда, когда людям хотелось хотя бы пять минут не быть функциями политического механизма.
Человек, исполняющий обязанности Мотыля, не столь успешный, как оригинал, но достаточно упрямый, пришёл лично. Без приглашения, без стука, без нужды скрываться. В дом его пропустили без разговоров: он знал пароли, знал охрану, знал ритм. И сам же его выстраивал, пока прежний Мотыль исчезал в забытье, оставляя после себя должность, сеть и дурной пример, как полезно быть незаменимым ровно до момента, когда тебя заменили.
Он дошёл до самого кабинета. Открыл дверь без церемоний и впервые с момента повышения узнал, что даже Айман, Первый помощник, куратор разведки и его непосредственный начальник, иногда может быть занят чем-то иным, кроме заговоров, отчётов и ночных совещаний. Это открытие, видимо, потрясло его сильнее баррикад: государственный механизм внезапно обнаружил у начальства плоть, и вся канцелярская картина мира на миг пошла трещинами.
Айрис едва успела вскочить. Щёки — всё ещё румяные, дыхание — сбивчивое, а голос, если бы она попыталась что-то сказать, наверняка бы дрогнул и подал рапорт о непригодности к службе. Платок съехал в сторону, как и весь её сегодняшний образ безупречной молодой леди. Ворот платья был расстёгнут, достаточно, чтобы ни у кого не осталось сомнений: в последние минуты её положение было вовсе не вертикальным, а политическая стабильность в этом кабинете обсуждалась, очевидно, через более древние формы дипломатии.
Айман не сразу обернулся. Потребовалось пару мгновений — ровно столько, чтобы застегнуть манжету, поправить край камзола и стереть с лица остатки чего бы то ни было, кроме спокойствия. Он делал это без спешки, почти оскорбительно аккуратно: страх мог стоять за дверью с докладом, столица могла гореть, но манжета должна быть застёгнута. Империи рушатся, женщины дрожат, чиновники врываются в неподходящие минуты, а приличный мужчина всё равно не выходит к катастрофе растрёпанным. Когда Айман повернулся, в его взгляде не было ни раздражения, ни смущения — только усталое, ровное понимание ситуации и лёгкая тень иронии.