Айрис выгнулась, пальцы вцепились в юбку. Два пальца вошли в неё медленно, глубоко, в такт движениям языка. Теперь он вёл сразу два ритма — настойчивые, точные толчки пальцев и безжалостно точную работу губ и языка. Она задыхалась, то прикусывая губу, то разжимая рот, пытаясь удержать хотя бы подобие контроля.
Когда напряжение внутри неё скрутилось в тугой, раскалённый узел, Айрис сорвалась. Запрокинула голову, тело выгнулось дугой, бёдра задрожали в его руках. Горячая, ослепляющая волна прокатилась по ней, выбивая дыхание, ломая последние стены. Она кончила сильно, судорожно, не в силах сдержать тихий, прерывистый стон.
Айман не остановился сразу. Продолжал медленно, ласково, продлевая её удовольствие, пока дрожь не начала стихать. Только тогда он осторожно убрал пальцы, оставив последний, почти нежный поцелуй.
Он поднялся, сбросил с её колен подол платья и остался совсем близко, так, чтобы её колени всё ещё упирались в его бёдра. Одной рукой обнял за талию, другой провёл по её разгорячённому лицу, большим пальцем медленно провёл по нижней губе.
— Моя девочка, — тихо, низко произнёс он, глядя ей прямо в глаза. В этом взгляде было слишком много: тихое торжество, глубокое удовлетворение и что-то опасно личное. — Моя змейка.
Айрис моргнула, словно заново вспоминая, где находится. За стеной прошли шаги — вероятно, Амрит, неслышный даже тогда, когда напоминал о существовании мира. Ей вдруг захотелось остаться в этой тишине. В его руках. В кабинете, где всё ещё пахло бумагами, воском, холодным деревом и чем-то новым, опасно похожим на безопасность.
Она не отвела глаз. Даже когда он чуть сильнее притянул её к себе, оставив её дыхание в ловушке своей груди. Внутри всё ещё дрожали отголоски близости, но она удержала взгляд — и впервые между ними возникло не давление, не спор, не взаимный вызов, а странная, почти невозможная близость.
Айман это почувствовал. И понял: этот рубеж нельзя брать рывком. Его нужно удерживать временем.
Он не позволил ей отступить. Но и не заставил остаться.
А она осталась.
Глава 34
Вечер в «Ночной Звезде» всегда отдавал сладковатой терпкостью: благовония, дешёвые духи и густой воздух домов, где торговали удовольствием, сведениями и человеческим достоинством в мелкой нарезке. Даже в кабинете Мотыля, просторном, с занавешенными окнами, запах держался цепко, будто стены годами впитывали пот, вино и заговоры, а теперь вежливо возвращали проценты.
Мотыль хмуро почесал расцарапанную щёку. Боль была лёгкая, зато напоминание работало исправно. По старой доброй традиции он проверял «новеньких» лично: формально — здоровье, вороватость, понимание условий труда, фактически — расстановка мебели в чужой голове. Иногда родители недоговаривали, девочка думала, что пришла «просто поразвлечься», или воображала клиентов сплошь благоухающими лордами, а не уставшим похотливым людом. В обоих случаях разговор выходил коротким. С Мотылём всё обычно было коротко.