Конверт пружинил под пальцами. За дверью прошелестели шаги — лёгкие, суетливые. Не он. Айман перемещался иначе. У власти особый почерк: такие люди не предупреждают о визите, они просто становятся частью пространства, в котором ты внезапно чувствуешь себя лишней.
Если он решит проинспектировать её почту, а он решит, можно не сомневаться, начнёт именно с этого письма. Айман не верил даже собственному отражению в зеркале, что уж говорить о племяннице. К счастью, мать когда-то была гроссмейстером по заметанию следов. Всё прилично, всё безупречно. Почти хочется зевнуть, а значит, работа сделана хорошо.
Айрис провела пальцем по кромке, но заклеивать не спешила. Бумаге предстояло пройти через чужие руки, и она должна была выглядеть скучной, как проповедь в дождливый четверг. Всё ровно. Всё вежливо. Всё в пределах дозволенного реверанса.
Она поднялась, решив донести конверт до почтовой сумки лично. Пусть все видят: примерная девочка чтит старых нянек, вежлива с персоналом и патологически воспитана. Пусть запоминают этот фасад. Всё остальное уже сказано там, где чернила бессильны, а молчание кричит громче слов.
Глава 9.
Ранний вечер подходил к своему логичному завершению: свет лениво просачивался в кабинет полосами, уже вежливо уставший, без дневной остроты и блеска, скользил по кожаным подлокотникам, задерживался на полке с папками и вытягивал длинные тени вдоль паркета. Воздух стал густым, напитанным садом, чернилами, жаром, пылью и несколькими незаданными вопросами, которые в этом доме обычно не исчезали, а просто переходили в категорию мебели.
Айман опирался одной рукой о спинку дивана, вторая крепко лежала на талии служанки, задавая ровный, глубокий ритм. Девушка была сильно прижата грудью к мягкой обивке, тёмные волосы свисали тяжёлой завесой, полностью скрывая лицо, словно даже им было неловко участвовать в этом спектакле.
Для Аймана это не было ни страстью, ни даже настоящим удовольствием. Просто необходимая процедура: разрядка после долгого дня, в котором слишком много людей говорили слишком много глупостей, прикрываясь государственной необходимостью. Служанка была удобной. Опытной, молчаливой и достаточно умной, чтобы не путать происходящее с чем-то личным.
Он не целовал её, не искал её глаз. Только жёсткий, размеренный толчок бёдер, от которого её тело каждый раз послушно подавалось вперёд. Ткань платья задрана до поясницы, обнажённые ягодицы тихо шлёпали о его бёдра в откровенном, влажном ритме. Густой, сочный звук соединения тел наполнял кабинет. Звук, который в приличных домах обычно старательно прячут за закрытыми дверями, коврами и семейными легендами.