Комната встретила привычным полумраком. На вешалке висела домашняя рубашка кремового оттенка, перекрашенная после въевшихся чайных пятен, с чуть затёртым воротником. Не то чтобы Айман проявлял скупость, просто человек, способный купить десяток новых рубашек без ущерба для кошелька, имел право носить старую из чистого презрения к необходимости что-либо доказывать.
Он наклонился над тазом. Холодная вода пахла железом и держала отражение резким, словно вычерченным тушью: высокий лоб с лёгкой складкой между бровей, серо-стальные глаза, проверяющие на прочность окружающий мир и самого хозяина, скулы, вырубленные с намерением оставить свидетелей в живых, но напугать до икоты. Молодость уже не сглаживала черт, и именно это делало его притягательным в глазах многих — дам и, как ни странно, мужчин. На висках серебрились первые волоски. Он задержал на них взгляд без раздражения. Седина придавала ему не возраст, а вес, и это устраивало его больше юношеской гладкости. Юность хороша для поэтов, дуэлей и глупой смерти, во всех остальных случаях полезнее выглядеть человеком, который уже видел, как умирают поэты и чем заканчиваются дуэли.
В отражении он не искал привлекательности. Ему требовалось одно: чтобы лицо внушало внимание и осторожность. Он смотрел на себя спокойно, как на привычный инструмент. Тень усмешки могла показаться холоднее приговора, а молчание — документом без подписи. Айман выпрямился, провёл ладонью по воротнику, поправил складки брюк. Движения вышли неторопливыми, точными, будто он настраивал не одежду, а самого себя.
Он вышел в коридор и направился вниз. В саду его ждал ужин, где каждый стул был расставлен согласно инструкции, а каждый жест заранее приправлен «случайной» искренностью. Вечер обещал полный набор испытаний: демонстративное обаяние Марилен, похожее на дешёвую иллюминацию ярмарочного балагана, и неизбывное кокетство её матери, возвращающееся в репертуар, словно заезженная шутка на чужих похоронах. Айман подумал, что после государственных дел семейный ужин должен бы казаться отдыхом. Но жизнь, к сожалению, не была настолько милосердна.
Глава 2.
Сад встретил Аймана мягким, почти ласковым светом: весеннее солнце лениво скользило по верхушкам деревьев, задерживалось на лепестках и стекало по лозе, натянутой аркой над выходом с террасы. Воздух стоял ровный, тёплый и неподвижный, первый зной вступал в права с неторопливой грацией аристократа, который нарочно опаздывает на собственный приём, чтобы подчеркнуть: без него всё равно не начнут.
Стол уже накрыли. Этот гибрид показной искренности и кулинарного тщеславия красовался в центре террасы, сверкая приборами и маня скатертью, как сцена, на которую вот-вот выведут семейное благополучие, предварительно припудрив синяки. Айман приметил лишнюю пару вилок, ещё один бокал и прибор, поставленный строго напротив его обычного места. Не по левую руку, где традиционно оккупировала позицию тёща, не стеснявшаяся сгонять с почётного места родную дочь.