А Талегон, сияющий, довольный, перекатывался через зал с видом посланника империй. Громоздкий, важный, почти гордый, будто в руках у него была грамота древнего короля. По пути он, вероятно, уже сочинял фразу, с которой вручит письмо отцу, между двумя глотками вина и жалобой на новые сапоги.
Прошло чуть больше десяти минут.
Под парадной лестницей, в торжественном свете, стоял Карнар. Высокий, жилистый, сухой до жестокости. Власть на его лице давно вытравила всё лишнее — порыв, сомнение, привычку объяснять. Он управлял не словами, а последствиями, и потому даже его молчание выглядело уже принятым решением. Он читал медленно, будто касался текста не глазами, а сухими пальцами, в которых уже дрожала догадка. Складка прорезала лоб, взгляд скользил по строкам и поверх них, выискивая связи, намёки, следы посторонних рук.
Айрис наблюдала из-за бокала лимонного вина. Не пила, только держала, словно стекло было щитом, как это часто делал Айман. Лицо оставалось мягким, спокойным, чуть утомлённым. Девичья безмятежность, поданная безупречно. Но в глубине глухо ударила мысль, короткая, горько-сладкая: «Этот самодовольный сукин сын Айман будет доволен. А я ведь сделала это не только потому, что умею».
Позже, в карете или уже в кабинете, где воздух пахнет бумагой и воском, а тишина режет тоньше ножа, Карнар спросит. Негромко. Ровным, ледяным тоном, который у него всегда заменял крик. И Талегон выпрямится, расправит плечи и, чуть пыхтя от важности, отчеканит:
— Сам нашёл, отец. Между салфетками. У нас с внимательностью, знаешь ли… — и попытается усмехнуться. Неуверенно. Впустую. В регистре, где должно звучать наследственное достоинство, а выходит провинциальное бахвальство, подслеповатое и запыхавшееся.
Карнар кивнёт. Один раз. Коротко. Без эмоций. Не задаст лишних вопросов. Не уточнит, где именно. Не усомнится. Не потому, что поверил.
А потому что проверять не нужно.
В этот раз верить было выгоднее.
Глава 16.
Айман вошёл беззвучно, позволив двери мягко сомкнуться за плечами. Жестом он сразу отделил суету внешнего мира от камерной драмы в кабинете канцлера. Здесь всё было готово к маленькому спектаклю: бумаги, чернила, тяжёлый запах вчерашнего вина и Мардон за столом, старый, самодовольный, уже заранее довольный разговором, где ему удастся произнести «мой дорогой» и почувствовать себя судьбой.
Канцлер начал издалека. С философии, разумеется: судьба щедра, случайности приходят вовремя, совпадения иногда складываются в узор. Айман слушал без выражения. Если бы судьба и правда говорила голосом Мардона, мир стоило бы пожалеть отдельно.