Он вышел через дверь. Открыто. Щелчок замка прозвучал почти демонстративно: она могла запереться снова. Айрис осталась стоять у окна. Несколько секунд — без движения. Потом медленно выдохнула, закрыла глаза и села на край кровати, всё ещё чувствуя его руки, его дыхание, собственный сорванный стон и ту ужасную мягкость, с которой он не стал превращать произошедшее в окончательную капитуляцию. С этим было труднее справиться, чем с его властью. Власть можно ненавидеть. Мягкость приходилось помнить.
Айман шёл к себе без спешки. Шаг. Второй. Третий. Он хотел снова видеть её лицо — растрёпанное, злое, живое, незащищённое. Хотел слышать, как ломается её дыхание. Хотел чувствовать, как она сама тянется, как кусает, как пытается спасти гордость и всё равно остаётся в его руках.
Это было не желание доказать. Не желание взять. Уже нет. Под пальцами всё ещё жила память её кожи, на плече горел след зубов, и в голове, безжалостно ясная, возникла мысль, от которой не спасали ни опыт, ни возраст, ни вся его великая внутренняя империя контроля:
«Я не влюблён. Я одержим».
Глава 29
Кабинет был тих не уютно, а служебно: поражение уже стояло в углу, но канцлер, судя по лицу, всё ещё надеялся выдать его за рабочую паузу. Мардон стоял у окна, сцепив руки за спиной и делая вид, будто терраса под ним содержит редкие ответы на вопросы государственного управления. Айман писал. Чернила ложились ровно, без суеты, и это раздражало канцлера сильнее любых слов: ничто так не портит чужую драму, как собеседник, занятый документом.
— Ты снова приостановил рассмотрение реформы, — наконец сказал Мардон. — На этот раз даже без объяснений. Ни перед Советом, ни перед королём.
Айман дописал строку, отложил перо и только тогда поднял глаза. Вежливость у него была мягкой, почти извиняющейся, искренность в неё не входила, зато форма соблюдалась безупречно, а в политике форма часто переживает смысл, участников и пару приграничных деревень.
— Совет не един. Южные кланы готовы спорить с Казначейством уже не голосом, а поставками. Морские лорды считают, что столица вспоминает о них в двух случаях: когда нужны деньги и когда требуется найти виноватых. Прекрасная основа для реформы, если цель — разведение сепаратизма в естественных условиях.
Мардон фыркнул и подошёл ближе. Насмешка стала защитой, потому что у старых интриганов всё становится щитом, даже кашель, морщина и внезапное желание поправить манжету.
— Не будем притворяться. Ты не приостанавливаешь. Ты душишь. Мягко, вежливо, методично. Думаешь, я не вижу?
— Вы видите многое, милорд Канцлер. Иногда даже лишнее. Но если хотите назвать меня противником — назовите. Вслух. При короле. С печатью. Я люблю ясность, особенно когда её потом можно подшить к делу.