Сердце стучало бешено, отдаваясь в пальцах, рёбрах, горле. Внизу живота сидел тугой горячий узел, собравшийся в миг, когда Айман посмотрел на неё, будто заберёт прямо в кабинете, как нечто давно принадлежащее ему по праву, которое никто не оформлял только из-за досадной медлительности законов. Этот взгляд резанул и остался внутри, пульсирующий, злой, невыносимый.
Айрис резко встряхнула головой и дёрнула себя за волосы — больно, с намерением. Наказание за слабость. За то, что дрогнула. За то, что почти потянулась в ответ. Всё было разыграно идеально: холод, логика, насмешка, флирт на грани дозволенного. Она прошла по лезвию и не упала. Почти. Но тело, проклятая плотская провинция без намёка на политическое воспитание, решило предать метрополию в самый ответственный момент.
— Придурок, — прошипела она, уже не разбирая, кому именно. Ему. Себе. Обоим. — Дурацкое тело. Всё только мешает.
Она закрыла глаза и тут же увидела его. Тот взгляд. Тишину. Опасную близость, от которой хотелось отступить и шагнуть навстречу одновременно. Айрис стиснула зубы, поднялась, разгладила платье ладонями и заставила дыхание стать ровным.
Она выиграла этот раунд. Или не проиграла. Для их дома и этого уже было неприличной роскошью.
Глава 31.
— Ужас какой! — Марилен хлопнула раскрытым веером о ладонь, будто пыталась привести в чувство экономику Миренора. — Айрис, ты только представь: через два месяца твой праздник, а эти мерзкие речные лорды ограничили допуски для кораблей. И южане, и те, что севернее по Анхерре, все разом решили изображать принципиальность, хотя обычно у них она заканчивается там, где начинается выгодная партия вина. Даже суда из твоего Эреннэлда стоят! Как будто ты лично подписывала этот дурацкий налоговый указ. Шёлка нет, кружев нет, нормальной пряжи нет, у модисток лица, словно им сообщили о падении династии. Мы что, будем праздновать твои девятнадцать лет в прошлогодних нарядах?
Айман повернул голову и посмотрел на жену с коротким, почти научным интересом. Марилен сидела напротив с румяными щеками, поджатыми губами и пальцами, вцепившимися в веер, будто тот возглавлял транспортную блокаду. Столица впервые получила по носу собственным указом, суда стояли на реке, купцы считали убытки, лавочники прятали остатки товара под прилавки, а Марилен переживала катастрофу в её самой честной форме: в городе не хватало кружев. Миренор вообще умел страдать с достоинством. Народ — без хлеба, знать — без шёлка, и каждый совершенно искренне считал, что именно его боль войдёт в историю.