— Что ж, иди отдыхай, — произнёс он ровно, с мягкостью, которая звучала весомее приказа. — И начинай подготовку к своему дню рождения, змейка. Приобщи к этому Марилен. Пусть будет хоть как-то занята. Женщина, выбирающая ленточки, наносит меньше ущерба, чем женщина, выбирающая смысл жизни, — он сделал полшага в сторону, давая ей пройти, но не отдавая инициативу. В движении было всё: контроль, дозволение и тень игры, прошедшей по грани. Айрис могла выйти, но знала, что за порогом ничего не забудется. Айман смотрел на неё с холодной ясностью: — С остальным я разберусь. Не обольщайся. Замуж за Харилена ты не выйдешь.
Ответ прозвучал почти сразу, чётко, будто она действительно готовила его заранее. Отточенный клинок, выпущенный с идеальной дистанции:
— Не сомневаюсь, дядя. Спокойной ночи.
Она двигалась размеренно, с грацией, которую Айман всегда замечал особенно остро. Женщина, которая даже в отступлении оставляет за собой поле боя. Уходила как та, кто завершила манёвр и теперь демонстративно оставляет противника в напряжении.
Проходя мимо, Айрис позволила себе маленький жест на грани дерзости. Кончики пальцев легко, почти невесомо провели по ткани его жилета, точно по линии груди, спускаясь чуть ниже, чем требовала вежливость. Прикосновение было мимолётным, но намеренным, чтобы он вспомнил, как эти же пальцы когда-то впивались ему в плечи, и достаточно коротким, чтобы нельзя было обвинить её в открытом вызове.
Айман не шелохнулся. Только мышцы напряглись, а внизу живота тяжело и горячо отозвалось. Она остановилась совсем близко, приподнялась на носки и, не касаясь губами, выдохнула ему в самое ухо:
— Сладких снов, Айман…
Голос был низким, чуть бархатным, с едва уловимой хрипотцой. В этом выдохе было всё: и память о том, как она дрожала под его рукой, и обещание, что ничего не закончилось, и тихое, ядовитое удовольствие, что она знает, как именно он теперь будет думать о ней ночью. От её дыхания по коже его шеи пробежали мурашки. Он ощутил лёгкий запах лаванды от её кожи и волос, который всегда оставался после неё в кабинете, словно невидимая метка.
В следующую секунду Айрис уже скользнула к двери, быстрее, чем позволяла её обычная безупречная выдержка. Она знала: ещё мгновение и воздух между ними окончательно загустеет, и тогда ему придётся либо схватить её, либо снова притвориться, что он способен оставаться сдержанным.
Дверь захлопнулась. Уже в коридоре Айрис опустилась по ней вниз, прижимая ладони к лицу и пытаясь дышать, будто тело всё ещё было её союзником. Не плакать. Не дрожать. Не думать. Последнее, конечно, было особенно смешно: мысль не подчиняется приказам, иначе половина придворных давно была бы счастлива, а другая половина перестала бы говорить вслух.