Айман замер внутри. Он не знал, о чём она говорит. Не знал в деталях, а незнание раздражало его сильнее грубости. Айрис говорила слишком спокойно для. Значит, за её спиной действительно есть слой, до которого он пока не добрался. Это было возмутительно. И почти восхитительно. Он медленно выдохнул, наклоняясь чуть ближе.
— Как трогательно. Ты выбрала покровителей среди морских разбойников.
В голосе звучала ирония, в глазах — внимание. Но Айрис лишь оскалилась: слабенько, дядя, так я тебе и выложила, с кем сижу за одним столом. Вот это добило его окончательно, её маленькая внутренняя победа: «Ты знаешь, что я знаю, а я знаю, что ты не знаешь». Айман зашипел тихо, ядовито:
— Кстати, о твоём брате. Если ты уже плавно перетекла под крылышко леди Харилен, то и его прихватишь? Или он всё-таки останется со мной? Потому что он уже три дня работает на мою сеть.
— Надо больше шантажа, — Айрис фыркнула презрительно, почти с наслаждением. — Берите в расчёт тётю Марилен. Она живёт в этом доме, под вашей крышей. Можно пригрозить, что вы мне её придушите. Вам же будет в радость. Скажите честно: рука чешется?
Удар был точным. Холодным. Взрослым. Она знала, куда бить, и делала это без суеты, как всякая хорошо воспитанная змея: сначала выбирала мягкое место, потом проверяла зубы.
— Тебе не кажется, — произнёс Айман медленно, — что ты сегодня уже достаточно испытала мои границы на прочность?
— Совершенно нет. И это ещё не всё, поверьте. Дядя, если вы приблизитесь ко мне хоть на дюйм, я закричу. Вы прекрасно знаете, сейчас такие скандалы будут особенно неуместны. Особенно на фоне грядущего союза.
Это была позиция. Айрис смотрела на него с ясным пониманием цены собственного голоса. Айман не сомневался: она действительно закричит. Из принципа. Из желания остаться собой. Он смотрел на неё пристально, в упор, и в какой-то предельно ясный миг понял, насколько просто было бы сейчас завершить спор силой. В холодной формуле действия: заставить замолчать, прижать к столу, оборвать дерзость, восстановить власть, где она качнулась не в его сторону. Он знал, что мог бы. Знал даже слишком хорошо. И именно поэтому не двинулся.
Не сейчас. Не так.
Потому что сейчас он был по-настоящему зол. В таком состоянии легко перейти черту не между приличием и желанием, а между собой и тем, кого он презирал. Между тем, кто владеет, и тем, кто берёт без меры. Айрис стояла напротив, выпрямленная, колючая, готовая к защите, без единого намёка, который можно было бы принять за приглашение. Только взгляд: острый, живой, полный гнева и ясного посыла: ещё шаг, и я буду драться. В этой стойкости, где гордость стояла рядом с опасностью, он снова почувствовал с жгучей уверенностью: да, она его. Но не потому, что позволила. Потому что не сдалась.