Айман принял этот ход без видимого напряжения:
— Мои клерки будут в экстазе от возможности поработать с вашим ведомством. Я лично прослежу, чтобы все записи были предоставлены. Даже те, которые обычно ищут с факелами, ордером и выражением лица, будто нашли смысл жизни в чужой бухгалтерии.
— Прекрасно. Чистота помыслов — залог долголетия.
— Несомненно. Поэтому многие доживают до старости лишь потому, что в юности им не пришло в голову думать.
Карнар посмотрел на него с ледяной улыбкой.
— Надеюсь, ваш дом не разочарует корону.
Айман выждал паузу, позволяя угрозе осесть в воздухе ядовитым туманом:
— Мы ведь на одной стороне, Карнар. По крайней мере, пока нам платят из одного кошелька.
— Это покажет время.
Начальник Стражи растворился в сумраке галереи так же бесшумно, как появился. Айман задержался на секунду, выстраивая в голове цепочку контрмер.
Айман вышел на открытую галерею. Ветер тронул край камзола, напоминая о хрупкости текущего баланса. В уме всплыл образ сына Карнара, честолюбивого юнца с безупречной репутацией и пустыми глазами идеального исполнителя. «Айрис как актив», — цинично подытожил Айман. Драгоценность, которую нужно либо спрятать в сейф, либо использовать как наживку. В правильных руках она станет инструментом контроля, в чужих, возможно, компроматом, который похоронит всё предприятие. Значит, огранку он берёт на себя. В Миреноре выживает тот, кто лучше всех умеет полировать свои грехи до блеска.
Глава 5
Домой он не поехал. Формально Айман ещё успел поставить несколько подписей в канцелярии, доведя клерков до благоговейного состояния чинушей, которым показали бездну и велели ровнее писать. Потом обменялся парой дежурных фраз с капитаном стражи у западных ворот. Этого алиби, сшитого по лекалам министерской скуки, было достаточно, чтобы вычеркнуть его вечер из любых официальных хроник. Бумага любит скуку. Она вообще охотнее верит тем событиям, во время которых никто не получил удовольствия.
Затем Айман исчез с профессиональной лёгкостью, сам прописывая правила игры в прятки.
«Ночная звезда» встретила его ароматом патологической честности, густо замешанной на пороке. Вино здесь было сладким до тошноты, словно заранее просило прощения за горькую правду, которую гостю предстояло переварить. Освещение, выверенное до последнего огарка, создавало нужную глубину теней: достаточно светло, чтобы видеть чужие жесты, но достаточно тускло, чтобы не рассматривать лица.
Дискуссии редко меняли мир. Сделки меняли. Особенно о которых потом никто не мог вспомнить без дрожи.