За тяжёлыми занавесками доносился хриплый смех, звуковое сопровождение третьего кубка и финальной стадии морального разложения. Кто-то имитировал страсть с рвением, будто это было единственным ремеслом, оставшимся в его распоряжении, кто-то торговался, и на кону стояло вовсе не золото. Воздух представлял собой гремучую смесь дорогого ладана, пота и концентрированного ожидания беды. Монотонная музыка служила звуковой завесой, призванной скрыть подробности контрактов, за которые в приличном обществе вешают. Или награждают. В зависимости от печати.
Айман пересёк зал, не замедляя шага. Его узнавали, страх в Миренгарде имел отличную визуальную память, но никто не рискнул прервать маршрут: тот, кто направляется в конец коридора, ищет не телесного тепла.
Приватная комната встретила его тишиной, очищенной от рыночного шума. Интерьер был лишён излишеств с суровостью, с какой банкиры ведут учёт убытков: функциональный стол, глубокое кресло, помнившее локти многих архитекторов чужих катастроф, и боковая стена с двойной рамой, отзывавшейся на точечное нажатие. За ней начинался служебный лаз, лишённый обивки и приличий.
Мотыль поднял голову, не утруждая себя вертикальным положением. Его лысина отливала медью, но блеск этот был результатом многолетней шлифовки ветрами и грязными тайнами. Лицо резкое, иссушенное пороками, со складками, в которых читалась привычка щуриться на чужие девиации. Монокль на цепочке казался последним судорожным жестом приличия. По документам он числился, как владелец заведения, в реальности представлял собой дистиллированную мерзость, к которой Айман относился с гладкой инструментальностью.
— Господин, — прошелестел Мотыль тонким, надтреснутым голосом. Тон был утилитарным: так скрипит дверь, за которой спрятан труп. — Новости свежее утренней росы. И пара гостей, которые могут стать ресурсом.
Айман опустился в кресло и стянул перчатки, сбрасывая с себя липкий налёт дневного официоза:
— Начинай. И постарайся без поэзии. После Совета у меня на неё аллергия.
Мотыль развернул свиток двумя пальцами, ловко, как ювелир, привыкший на ощупь отличать фальшивое золото от настоящего. Знаки на пергаменте выглядели выцветшими, будто писались, чтобы вовремя исчезнуть из памяти. Почерк Астары Ассирон, женщины, которая управляла тенями Империи Ноктарион два века подряд. Мотыль склонил голову, подставил глаз под линзу монокля и заговорил негромко, словно пересказывал бородатую шутку с летальным исходом:
— Хищница верна себе. Даже её чернила обладают раздражающим действием. Приказ завуалирован словесной пеной, но между строк читается ясно: нам нужно больше пространства для манёвра в переговорах с Морскими Лордами. Протокол безупречен, послевкусие отчётливо наше.