— Это было недоразумение, правда. Я не специально, просто открыла, а там… — Айрис поднялась с поспешностью, будто скамья под ней внезапно раскалилась.
— Ну, раз вы теперь здесь живёте, — сказал Айман, — было бы с моей стороны верхом негостеприимства не предложить вам пройти к столу. Тем более ужин, в отличие от некоторых литературных произведений, обещает быть вполне.
Он положил книгу на край скамьи, пусть лежит, дожидается следующего любителя пикантных иллюстраций, и мягким, но не терпящим возражений жестом указал в сторону накрытого стола.
Айман не спрашивал и не предлагал. Он формулировал реальность, какой она отныне становилась для этой растерянной девицы с неожиданным наследством и ещё более неожиданными читательскими привычками.
Пошёл первым, предусмотрительно указывая путь, чтобы несчастная ненароком не заблудилась в десяти с половиной метрах до центральной дорожки и не наткнулась по дороге на очередной компрометирующий предмет вроде садовых ножниц или античной статуи в неподобающем виде.
Айрис села за стол. Прямая спина, взгляд, упёртый в скатерть, руки, сложенные на коленях с видом подготовки к казни через утопление в соусе. Вся её поза кричала, что внутренне девушка уже попрощалась с жизнью и теперь ждёт официального подтверждения. Айман занял место напротив и поднёс бокал к губам. Вино было сухим, выдержанным, ровным, каким и должен быть день, если всё идёт по плану, и ни одна случайная племянница не решает нарушить этот план. Он не смотрел на неё прямо: глазной контакт означал бы участие, а участие уже было зафиксировано в нужных пределах.
В саду раздались шаги. Женские. Это определялось безошибочно. Ровные, с отчётливой примесью наигранной спонтанности, той самой, какая бывает у людей, которые хотят, чтобы их приход заметили, оценили и непременно прокомментировали. Шаги приближались с неотвратимостью зевак, твёрдо намеренных не пропустить ни одной подробности происшествия.
Айман позволил себе едва заметную улыбку, не предназначенную для чужих глаз. Ну вот. Сейчас начнётся самое интересное. Потому что без зрителей даже самая удачная сцена — всего лишь репетиция. Пора было начинать второй акт.
Глава 3.
Марилен вошла и сад послушно перестроился под новые декорации.
Смех прозвенел на полтона выше, чем требовала обстановка, шаг прозвучал увереннее, чем позволял семейный ужин. Воздух вокруг стола мгновенно приобрёл качество сцены, на которую вывели главное действующее лицо, и все обязаны были сделать вид, что ждали именно этого. Рядом скользнула Мариэн, почти прозрачная в материнском сиянии, уже давно выучившая главную домашнюю науку: не мешать матери в эффектных появлениях. Конкуренция в этой семье каралась быстрее государственной измены.