Айман дочитал до конца и остался в кресле. Несколько секунд смотрел в пустоту, где пересекались интересы, деньги, страхи и чужая родословная. Потом выдохнул. Почти с признанием.
Он провёл тыльной стороной пальцев по столу, легко, почти рассеянно. Глаза уже видели образ, собранный из строк: расчётливый, умный, ещё не закалённый, но с несомненной хваткой. Обучение слышно. Поддержка видна. Но манера, выбор ходов, расстановка фигур — уже её.
Айрис. Дочка Марилин, да. И это было куда интереснее. Айман произнёс чуть тише обычного:
— Да ты ж моя милая змейка.
Нежность в словах прозвучала неожиданно даже для него. Перед ним была не просто девочка. Это был игрок, которому впервые дали карты и который уже успел спрятать пару в рукав, не без помощи, но с собственным вкусом к риску.
Такая могла стать опасной.
Если бы играла чуть дальше от его стола. Если бы её схема шла по привычному сценарию. Если бы вдова Ассэ умерла чуть позже и жила чуть незаметнее для экономики. Если бы Айрис писала не покойнице, а какому-нибудь тихому дурачку с юга. И, конечно, если бы у Аймана не было разведки Ноктариона, Мотыля и привычки заставлять подонков перечитывать счета, высматривать подписи и сличать даты так, будто скучные цифры — это карты побега.
Случайности имели цену, и цена этой уже входила в его баланс.
Он найдёт границу её игры: каждый счёт, каждый медяк, спрятанный в завитках чужих фамилий, каждую ступеньку, по которой она карабкалась не к романтике, а к власти. Соскоблит фасад, снимет семейную позолоту, отделит материнскую дрессировку от её собственного выбора и достанет саму Айрис.
Личность, что действительно стоила внимания. А когда найдёт, посмотрит, как она держит удар.
Его ход — её ставка.
Глава 17
Очень поздний вечер выдался странно живым: не шумным, не пустым, а настороженно выжидающим. Комната дышала лавандой, усталостью и редким покоем, что наступает после долгого дня, когда приличия наконец снимают шпильки, распускают волосы и перестают изображать двор. Дневные слои образа, причёска, жемчужные фразы, жесты, отточенные почти до звона, давно смылись и легли где-то за спиной, как сброшенные доспехи после светской битвы.
Айрис сидела перед зеркалом с показной чинностью. Волосы ещё влажные после купания: тяжёлые, непослушные, распущенные, как оставляют наедине с собой. Белая рубашка, тонкая и простая, скрывала всё, но именно этим подчёркивала. Лампа сбоку смягчала скулы, подогревала щёки, делала глаза доверчивее, чем они были. Шею — тоньше.
Дверь за её спиной приоткрылась без стука.
Поздний вечер. Спальня юной девушки. Распущенные волосы, простая рубашка. Любой другой замер бы на пороге, изображая смущение или придуманное извинение.