Айрис вздохнула едва слышно. И не отстранилась. Айман не улыбнулся:
— Вот что любопытно. Я играю каждый день. Не одну роль. Не одно лицо. И всё же прозевал маленькое изящное чудо, развернувшееся прямо под моим носом, — он наклонился к её уху, угрожающе интимно, почти касаясь губами кожи. Не потому, что надо. Потому что вкусно. — К несчастью для тебя, Неэра бинт Калсада… помнишь её? Маленькая, смуглая, «подружка матери» в вашем доме. Так вот, эта услужливая женщина оказалась куда откровеннее, чем следовало. Моим друзьям она с поразительной подробностью описала, что происходило в доме на побережье Анхерры.
Айман взял прядь в пальцы, неторопливо закрутил локон до натяжения, а потом распустил, наблюдая, как он возвращается, будто с неохотой. Лицо Айрис не дрогнуло. Лишь тонкая сосредоточенность с оттенком обиды, не за преступление поймали, а за неловкость: скажем, за сердечки на стене гостиной. Смущение лёгкое, почти декоративное. Отрепетированное до того, что одобрить, лишь бы не нарушить спектакль. В голосе Аймана появилась сталь:
— А вот этого не надо. Играть на публику — к Марилен. Она всё ещё уверена, что наивность является добродетелью, — его взгляд метнулся по её отражению и коснулся именно там, где больнее. — Неэра поведала и чему именно тебя учили. Браво твоей покойной матери. Проект удался.
— О, смотрю, рассказала только самое интересное, — Айрис выдохнула легко, почти по-детски. Девочка делает вид, будто не заметила ловушки, потому что уже решила, куда именно наступит сама. Айман взял её за волосы — уверенно, без спешки, как берут, что по праву принадлежит ему. Пальцы сомкнулись у самых корней, властно и точно.
В напоминание.
Тепло её кожи ударило, где желание живёт не в голове, а глубже, в древней, животной части, где мужчины обычно проигрывают и называют это влечением. Там, где Айман никогда не проигрывал. Айрис откинулась назад, не сопротивляясь, но и не отдаваясь полностью. Шея вытянулась, длинная, белая, безупречно гладкая, с тонкой синевой вен под прозрачной кожей. Он притянул её ближе, затылком к своей груди. Его дыхание скользнуло вдоль горла почти без касания и именно от этой почти-невесомости кожа дрогнула сильнее, предательски выдав её.
— Достаточно, чтобы понять: ты хорошая актриса, — произнёс он тихо, почти в саму кожу. — Чересчур хорошая для девочки, якобы проведшей всю юность под строгим надзором на побережье. И пробралась ты сюда не с салфеткой в руках, а с куда более интересными намерениями.
— Нет, я просто люблю смотреть, как наследство уводят из-под носа, — ответила Айрис весело, с ядом, что не убивает сразу, а медленно, сладко растекается по крови. Она дёрнулась, едва заметно, проверяя границы. Пробуя, насколько крепко держат и отпустят ли, если попросить правильно.