Айман вошёл, будто не нуждался в приглашении: в пространство, которое и так принадлежало ему, а сейчас лишь ошибочно занято. Тишина, с которой он шагнул внутрь, уже говорила за него: «я знаю, как это выглядит, и именно поэтому здесь». Взгляд скользнул по комнате, отмечая запах, свет, кожу, вещи на столике. Улики, собранные для удовольствия.
За окном едва слышно хрустнул камень, может, кот Марты прошёлся по саду, может, гвардеец сменил позу у ворот.
Айман подошёл и взял расчёску, оставленную рядом с бокалом недопитого вина, с неторопливой естественностью, как собственную вещь с чужого стола. Повернул её в пальцах, задумчиво, почти проверяя баланс оружия.
— Позволь.
Он начал от корней: медленно, почти без нужды. Пальцы двигались, будто слушали, а не касались. Не волосы — голос. Её голос в нём, его — в ней. Тепло нарастало под кожей, но он держал его, будто пленника: позволял жить, но не выпускал наружу.
Он уже знал эти волосы. Точнее, знал, какими они могут быть. Как тянутся в раздражении, когда хватаешь. Как скользят по ладони сверху вниз, будто закрывая рот. Как пахнут вблизи: не духами, а самой ею. Айман не был сентиментален, но чувствовал, как в нём завязывается опасная спираль. Эти волосы в его пальцах напоминали: он уже позволил себе больше, чем должен. И меньше, чем хотел.
— Красивые волосы, — заметил он почти рассеянно. — Живут своей жизнью. Как их хозяйка, — он вытянул прядь, чтобы она поняла: наблюдение стало личным. — Передать письмо Карнару через его сына — шаг тонкий. Сделать это в образе девицы, которой едва доверяют чай, шаг взрослый.
Айрис едва заметно опустила подбородок. Смущение обозначено, но не до конца. Достаточно, чтобы казаться искренним, недостаточно, чтобы убедить. Айман склонился ближе. Ровно настолько, чтобы дыхание едва коснулось её уха. Намёк тревожит сильнее прикосновения:
— Любопытно, — прошептал он с притворной лаской. — До какого момента твоя игра врастает в кожу? — он отложил расчёску, даже не взглянув на неё. Предмет выполнил роль и больше не имел права оставаться на сцене. Пальцы начали собирать волосы сами, уверенно, будто вспоминали привычку. Он не столько упорядочивал, сколько утверждал право касаться. — И главное, — произнёс Айман с мягкой хищностью, которую наивные принимают за заботу, — где заканчивается маска и начинается Айрис?
Он завёл прядь за ухо. Тыльной стороной пальца провёл от виска вниз, вдоль шеи, с сухим вниманием, превращавшим любое прикосновение в допрос без слов. Остановился у ключицы, будто искал подпись. Или границу. Или уязвимость.