Но сейчас ничего не случилось. Марилен отвернулась к окну резко, словно боялась, что глаза скажут больше, чем голос. Пальцы вцепились в ткань мантии, плечи остались прямыми. Вся фигура держалась как хрупкая крепость: тронь — осыплется не от удара, а от неловкого вдоха. Для неё это был почти подвиг: сдержаться, не дать ему привычное доказательство, что она опять «просто истерит».
Айман понял. Эта тишина не гасла. Она копила температуру в стенах. Он не добавил ни упрёка, ни утешения. Просто посмотрел ещё пару секунд, внимательно, без снисхождения. Потом развернулся и ушёл, оставив за спиной гулкую тишину, тёмно-синие шторы и женщину, которая больше не взрывалась.
Она оформляла катастрофу в отделе интерьера.
Глава 47.
Мардон шёл по коридору канцелярии в мантии канцлера — по праву, пусть уже почти музейному. Указа об отставке ещё не было, но стены, писари, двери и даже плитка под ногами вели себя с отвратительной осведомлённостью: его место уже перешло в разряд воспоминаний, а их в чиновничьих зданиях ценят ровно до первой перестановки мебели. Работники расступались скорее по инерции, чем из страха. В их глазах больше не держались ни пиетет, ни привычная влажная готовность услужить. Где-то торчало натянутое сочувствие, где-то плохо спрятанная насмешка. Молодой писец, поднимая уроненную папку, хмыкнул. Мардон заметил. И запомнил, потому что бывшая власть питается именно такими крошками: унижением, обидой и надеждой когда-нибудь заставить мир подавиться ими обратно.
Для человека, строившего власть на страхе, расчёте и правильно выбранной паузе, это было особенно мерзко. Айман оказался точнее. Быстрее. Моложе, что уже выглядело неприличием самой природы. Впрочем, возможно, дело было не в возрасте, а в умении добиваться не лояльности, а подчинения. Мардон не знал. Зато прекрасно понимал, зачем его вызвали. Айман был вежлив, а его вежливость всегда означала одно: нож уже протёрт, осталось только выбрать угол.
Он пересёк приёмную, не оглядываясь. Старый кабинет Аймана не сменил ни таблички, ни характера. Эта змея в человеческом обличье слишком любила своё убежище: только линии, свет, тишина и порядок. Кабинет не украшал власть — препарировал её. Мардон вошёл с тем достоинством, которое ещё можно нести в руках, если на плечах оно уже сидит плохо. Айман не встал. Второй раз, и это начинало походить на традицию, мерзкую именно своей точностью. Он поднял глаза от папки и кивнул на стул для посетителей. Не приглашение. Форма заключения.
— Господин канцлер, — начал Айман. Голос звучал вежливо, почти лениво, без лишнего металла: палач не обязан кричать, если клинок острый.