Мардон перебил:
— Я так понимаю, теперь это уже твоё обращение, да, Айман? — он произнёс имя без титулов, с нажимом и усмешкой старика, у которого отняли трон, но оставили рот.
— Я пока только временно исполняю обязанности, — Айман не удивился. — В ближайшее время у меня нет желания занять твоё место.
— Странно. Мне казалось, именно этого ты и добиваешься, — Мардон вскинул подбородок, будто защищался от сквозняка. Айман выдержал паузу. Его молчание работало лучше многих речей: ставило печати, закрывало двери, выносило мебель из чужих надежд.
— Многим кажется, будто я чего-то добиваюсь, — сказал он мягко. — А я всего лишь прибираю то, что оставили без присмотра. Чисто, без суеты. По хозяйству.
— И ты решил, что я оставил своё место? — Мардон сжал подлокотники. Взгляд оставался тяжёлым, но уже не острым — упрямым, бычьим, с пониманием, что бой проигран, но лоб ещё годится для последнего удара о стену.
— Разве нет? Пока ты приценивался к мешкам с зерном, страна приценивалась к тебе, — ответ не был грубым. Поэтому и резал. Мардон нахмурился.
— Всё ещё боишься сказать прямо? Если хочешь моей отставки — скажи. Без бумаги. Без танцев вокруг трона.
Айман посмотрел на него почти изучающе, будто разбирал канцлера на детали: тщеславие, усталость, страх, привычку считать себя незаменимым. Последняя деталь всегда ржавеет первой.
— А ты разве не за этим пришёл? — спросил он. Пауза сделала остальное. — Я предпочёл бы не заставлять тебя уходить, а добиться послушания. Но ты сам вырыл эту яму. Я, увы, бессилен.
Молчание стало вязким. Мардон дышал тяжело. Конец он знал ещё с утра: по глазам слуг, по тишине писарей, по тому, как даже конюх выпрямился без прежней поспешной вежливости. Мир отступал от него на полшага, а полшага для бывшего властителя уже достаточно, чтобы ощутить под ногами пропасть.
— Я отдал этой стране всю жизнь.
— Именно поэтому предлагаю уйти с достоинством, — Айман кивнул. — Почётная пенсия. Титулы сохранены. Архив передан. Семья продолжит пользоваться привилегиями.
— А если я откажусь?
Айман рассматривал лицо Мардона спокойно, почти медицински: остаточную иллюзию, будто у старика ещё есть ходы.
— А есть ли смысл? — произнёс он наконец.
И тогда Мардон потянулся к внутреннему карману. Аккуратно, почти торжественно. Пальцы дрожали едва заметно, но в их точности жила решимость, собранная из последней гордости и старой ядовитой надежды. Он достал узкий бумажный конверт — блеклый, чуть мятый, выжженный временем по сгибам — и положил на край стола. Не бросил. Положил с почти отеческой заботой, будто это был младенец, приговор или оба сразу.