— Айман, — произнесла она с лёгким надломом. — Я понимаю, ты занят… Но ты только посмотри. Эти шторы. Эти цвета. Они выбивают всё из палитры комнаты. Я говорила об этом уже трижды, но никто не слушает. А сегодня солнце. И они… они просто отвратительны.
Он медленно повернул голову к окну. Шторы. Тёмно-синие. Те же, что висели второй год: закрывали стекло, копили пыль и не участвовали в семейном распаде, что уже выгодно отличало их от большинства обитателей дома.
— И ты позвала меня… чтобы обсудить цвет драпировок? — голос остался ровным, но ровность уже несла угрозу.
— Ну, ты же глава дома, — с нажимом сказала Марилен. — И я не могу менять ничего без твоего согласия. Или теперь… решает кто-то другой?
Айман посмотрел на неё долго. Потом подошёл к окну, взял стул, придвинул к стене и сел. Обсуждать подобное стоя было бы уже избыточным унижением, а он всё же предпочитал точную дозировку.
— Синие. Ткань плотная, дорогая. Тебе самой они нравились в прошлом году. Цвет дополняет золото кресел. И, главное, они закрывают вид на сад, в котором ты ненавидишь зимние деревья. Ты сама их повесила, не спросив меня. Так в чём трагедия, Марилен?
— В том, что всё меняется, — она хлопнула веером о столик. — В том, что меня не слышат! Даже Мариэн сказала, что здесь холодно. А знаешь, почему? Эти цвета холодные. Ты, может, не чувствуешь — ты всегда был чересчур равнодушен к уюту. Но нам, женщинам, важно ощущение тепла. Без него — дом умирает.
Айман молчал, глядя на пустой камин. Потом сказал очень тихо:
— Если тебе не хватает тепла — закажи себе шторы. Хоть красно-пурпурные в зелёную крапинку. Я подпишу всё, что не потребует моего присутствия. Но впредь не зови меня по таким вопросам. Особенно когда ты знаешь: я сейчас действительно постоянно занят и всегда очень устал.
Марилен побледнела, но спаслась нападением — старым семейным способом не дать лицу упасть прямо в собственную рану.
— Прости, что хотела, чтобы мой дом выглядел прилично. Хотя бы внешне. Если уж внутри он давно… — она запнулась. Не договорила. Фраза и без конца лежала в комнате, как дохлая мышь под ковром: все уже всё поняли, но трогать руками никто не хотел.
Айман смотрел на неё, почти ожидая истерики. Напряжение копилось в Марилен неделями: подозрения, унижение, одиночество, ревность, потеря права быть центром. Всё это должно было вылиться — в крик, слёзы, веер, разбитую вазу, в любое привычное и удобное безумие, которое потом можно записать ей в минус и закрыть папку. Он видел, как она теряет контроль. В Марилен чувство всегда обгоняло разум, разум потом приходил с веником и пытался собрать осколки так, будто они сами виноваты.