Глава 1.
Айман покидал королевские покои с неторопливой грацией, давно уяснив: спешат те, кто боится оставить след. Он предпочитал исчезать без шума, оставляя после себя решения, подписанные чужой рукой и почему-то выгодные именно ему.
Аудиенция завершилась, если этим словом можно было обозначить процесс, где одна сторона ставила подпись, а вторая делала вид, будто не замечает дрожащих пальцев. В руке у Аймана лежал лист с королевской вязью, формальный трофей, добытый «для канцлера». Роспись Альверона сползла к краю, словно её выводили, пытаясь удержать корону на венценосной голове, бумага пахла чернилами, южным вином и тем кислым осадком власти, который появляется, когда человек ещё занимает трон, но трон уже присматривается к следующему жильцу.
Король сидел у распахнутого окна. В опочивальне не было слуг, и, что куда заметнее, королевы. На Альвероне оставалась расстёгнутая рубашка, небрежно сползшая с плеч, и усталость, которую не выносят на публику: она, в отличие от истории, смеётся не вовремя. Пальцы короля царапали подлокотник, будто дерево могло удержать его лучше, чем люди, клятвы и привычка подчиняться.
Королевы умерла вчера ночью. Её смерть стала последним гвоздём в крышку гроба, забитым уже после похорон из любви к аккуратности. Она держала Альверона одним фактом своего присутствия, ровным и непререкаемым, как дыхание спящего. Теперь её не стало, и государство обнаружило, что у короля внутри куда больше сквозняка, чем предполагал двор.
Уходя, Айман не оглянулся. Всё, что следовало уловить, уже было сказано запахом прокисшего вина, пустым взглядом в никуда и тишиной. Коридоры всегда знали больше парадных залов: в залах вещали для протокола, громогласно и выверенно, а в коридорах слова оседали в складках драпировок, впитывались в камень и всплывали наружу лишь тогда, когда становились уместны, обретая силу сплетни или приговора. Разница между ними часто сводилась к качеству бумаги.
Из бокового прохода вынырнула служанка с корзиной белья. Круглолицая, розовощёкая, свежая до неприличия, из той породы неприметных созданий, что умеют не мозолить глаза господам и при этом видеть всё, включая то, что господа называют «совершенно невозможным». Она застыла в полупоклоне, но глаза подняла раньше головы, хорошая девочка, обученная не только носить бельё, но и понимать, где именно начинается настоящая работа.
— Лорд Айман, — промурлыкала она. — Не нужно ли вам чего?
Он скользнул по ней взглядом и задержался чуть дольше, чем предписывал этикет. Потом с лёгкой небрежностью щипнул её за бедро. Жест вышел нарочитым, как плохая актёрская игра, где фальшивая интимность призвана заменить подлинное чувство. Девчонка засмеялась звонко и вольготно, будто щекотки не боялась с пелёнок.