Первая мысль пришла неожиданно легко: ну наконец-то умерла.
Она почти улыбнулась про себя. Всё совпадало слишком хорошо, чтобы быть жизнью. Запахи, тепло, чужие руки, этот голос. Конечно, это уже конец. Последний, щедрый сон. Осколок похорон. Она даже увидела почти отчётливо, как брат склоняется над её гробом в чёрном камзоле, серьёзный, с глазами, полными гордости: мол, сестра держалась до конца. Великолепно. Оставалось только придумать приличную эпитафию. Что-нибудь вроде: «Айрис Калнартирион. Лучшая ученица собственной гибели». Могло быть и хуже. На могилах обычно врут куда скучнее.
— Рири, ты слышишь меня? — голос Таргона доносился будто сквозь воду. Но в нём было то, чего она не слышала уже очень давно: живое, надломленное, чужое отчаяние, не связанное ни с похотью, ни с властью. Кажется, она даже почувствовала, как горячие слёзы скатились ему с лица на её ухо. — Ты вся горишь… Что с пальцем?! Рири, скажи что-нибудь!
— Где Айман? — голос Айрис прозвучал неожиданно строго и хрипло, словно спрашивал кто-то из другой комнаты, а не она сама.
— Он едет, — почти рыдая, ответил Таргон. — Должен был утром выехать из Эреннелда.
Айрис лежала, зажатая в его руках, и ещё не знала, что это: спасение или последний, самый щедрый сон перед окончательным провалом. Тело расслабилось сразу, как расслабляется тот, кто наконец перестал держать оборону не из доверия, а потому что больше нечем. Голова стала лёгкой, пустой.
Ну и ладно, подумала она где-то глубоко. Зато всё закончилось. В аду я вам всем покажу, твари.
Глава 58
Айман вернулся домой наконец, но плащ стягивать не спешил. Не хотелось трогать руками этот день, будто ткань ещё держала на себе его внутренний протокол: кровь, гарь, железо, кислую муть чужих кишок и лёгкий оттенок рвоты, для которого приличный язык обычно объявляет внезапную забастовку. Остатки Мотыля въелись в кожу с упорством мелкого чиновника, вцепившегося в должность после официальной смерти ведомства. В прихожей пахло вином, мёдом и воском, как и положено дому, который много лет старательно изображал пристойность и даже сам в неё местами верил. Особняк словно нарочно нарядился к часу, когда в него внесли чужую бойню на манжетах.
Никто не заговорил. Ни Марта, ни горничные, ни Амрит. Дом, обычно набитый шорохом юбок, притворно тихими шагами и бесконечной мелкой бытовой вознёй, теперь притих, что даже камень под ногами будто решил не отсвечивать. Возле логова объявилось нечто хуже охотника. Айман на миг закрыл глаза, просто чтобы удержать фокус и не размазать по коридору лишний импульс. Каждый здесь слишком хорошо понимал, что бывает, когда он перестаёт держать себя на внутреннем поводке. Даже дыхание сделалось тише храмового. Человеческий страх, надо признать, молится удивительно убедительно, если у него есть достойный адресат.