Потом он пошёл к ней.
Айрис лежала на кровати, подперев щёку ладонью, и рассеянно листала томик Нара. Пальцы перебирали страницы, чтобы занять руки хоть чем-то, кроме памяти. Во рту торчала палочка лакрицы, давно потерявшая вкус. Она жевала её по инерции, как жуют боль, дыхание или дурную новость, когда выплюнуть всё это нельзя, а проглотить уже поздно. Плед лежал ровно. Домашняя одежда была простой, но безукоризненной. Волосы спрятаны аккуратно. Вся она выглядела собранной, готовой к чужому взгляду, будто и правда ждала визита. Только лицо никого не ждало. Лицо уже устало быть тем местом, куда регулярно приходит беда и устраивается без приглашения.
Когда Айман остановился в дверях, грудь у неё едва заметно поднялась. Короткая задержка вдоха. Мелочь для постороннего. Для него этого хватило с избытком. Комната была идеальна настолько, насколько вообще может быть идеальной комната, в которой ужас упаковывают в приличную ткань и ставят на полку между книгой и пледом. Ровный свет. Тихая поза. Лакрица. Томик. Всё выглядело, будто ничего не случилось. И каждая вещь в ней орала, что случилось слишком многое: бинт на пальце, синяки, уже уходящие в грязный жёлтый, одна припухшая скула, ломавшая симметрию, волосы под косынкой, подобранной безукоризненно. Она старалась выглядеть «в порядке». У неё почти получилось.
Айман не сделал ни шага сразу. Его взгляд прошёлся по ней от виска до кончиков пальцев, задержался на бинте, на губах, на книге. Дыхание стало глубже и ушло внутрь, будто тело пыталось не выдохнуть вместе с воздухом что-нибудь лишнее, опасное, окончательное. Он уже не был наблюдателем. Не был стратегом, который потом найдёт верный угол, объяснение, рационализацию. Он был причиной. Самой настоящей.
— О, ты вернулся? Привет, — сказала Айрис, и голос остался точным, как всегда. Тёплая издёвка, лёгкая вежливость, почти игривость.
Маска держалась. Не для него. Для себя. Чтобы не растечься окончательно и не дать телу официально признать масштабы катастрофы. Он кивнул. Лицо не дрогнуло. Ни слова. Но внутри уже расползалась пустота, медленная, вязкая, чернильная. Собрать себя обратно не получалось ни в любовника, ни в разведчика, ни даже в более-менее пригодную к употреблению версию человека. Когда она привстала, поправила косынку и спросила тем же натянутым, почти весёлым тоном:
— Прическу сменила. Это ничего?
И тут он понял, что дальше думать уже нечем. Решение кончилось. Остался порыв. Прямой, болезненный, голый, как нерв без кожи и дипломатии. Он шагнул ближе, замер на секунду, будто боялся спугнуть единственную возможность ещё не до конца презирать себя. Потом сел рядом. Осторожно. Медленно. Взял её лицо в руки так, словно держал чашу с водой на краю трещины: сожмёшь сильнее, и она расколется, качнёшь не туда, и всё прольётся.