Он бросил перчатки на столик. Под ними сразу расплылись тёмные пятна, и разбирать их природу никто не спешил. Это могла быть грязь, кровь, уличная жижа, а могла быть вся сумма сегодняшнего дня в компактной переносной форме. Никто не потянулся за тряпкой. Даже Марта, у которой любовь к чистоте давно оформилась в маленькую домашнюю религию с ежедневной литургией пыли, только плотнее прижала локти к бокам и отступила на шаг
— Где Айрис? — голос прозвучал ровно. Чисто. От этого становилось особенно скверно: когда человек уже дошёл до той внутренней точки, где тон вычищен до блеска, трупы обычно считаются не эмоцией, а логистикой.
— В... в своих покоях, господин. Отдыхает, — ответ зацепился о запинку, будто под языком у Амрита застряло слово, которое в этом доме теперь лучше не произносить.
— А Марилен?
— Как вы велели. В своих комнатах. Под замком.
Айман кивнул. Медленно. Экономно. И пошёл. Не побежал, хотя тело уже дёргало его вперёд с тупой, животной прямотой, на которую ум обычно смотрит с брезгливым превосходством до первого серьёзного удара. Сквозь лестницы, коридоры, тишину. Сквозь вину, разлитую по дому, как зимний туман, который вроде бы просто висит в воздухе, а на деле лезет под кожу, в глаза, в горло.
Ему хотелось убить, просто и предметно. Хотелось снести дверь Марилен, голос, шею, всю бесполезную декоративность, которую она столько лет называла любовью. Хотелось войти к Айрис и молча обнять, целовать до дрожи, до бессвязности, до потери последнего приличия, если понадобится. Но он шёл медленно. Слабость сейчас была роскошью, а он уже достаточно дорого заплатил за одно-единственное неверное допущение.
Каждый шаг отсчитывал возвращение внутрь себя. Сквозь остатки того, что он сегодня сделал. Айман не срывался, не устраивал из мести народное гулянье. Он резал. Точно. Методично. С холодным вниманием, которое нормальные люди приберегают для ювелирной работы, сложных швов и редких экземпляров безумия. Кровь текла липко, шумно, со смыслом. Кости ломались без всякой поэзии. Мясо оказалось удивительно разговорчивым материалом, если приложить правильные усилия. Теперь оставалось смыть последствия. Те, что смываются водой, и те, что уже никуда не денутся, потому что человеческая память вообще очень любит работать под видом внутренней бухгалтерии.
Он быстро привёл себя в порядок. Когда он выпрямился, комната наконец обрела устойчивую геометрию. Он поправил манжеты. Левый чуть туже, чем правый. По привычке, не по необходимости. Подошёл к зеркалу и взглянул в него лишь на полсекунды. Нужно было убедиться не только в том, что она жива. Требовалось понять, не стал ли он сам изнутри полностью пустым, не остался ли вместо человека один дисциплинированный механизм с удачным кроем плеч.