Мардон смотрел на него. Он мог пойти к королю. Рассказать всё: про Ассиронов, письмо, Восток. Мог. Но он не был дураком, а потому слышал в каждом слове Аймана правду. Даже если Альверон поверит, даже если Аймана снимут, канцлером Мардон уже не станет. А позор накроет его фамилию наверняка: дочерей, зятьёв, внука, который родился полгода назад и ещё не успел ничем провиниться, кроме неудачной крови. Род, который Мардон пытался увековечить, превратится в придорожную байку с непристойной рифмой. Айман выждал и произнёс почти между прочим:
— Итак. Имение с Бруком? Или дорога к королю? Можно, конечно, и то и другое. Но тогда без имения. Только выставка. С гастролями.
Мардон поднялся. Медленно. Лицо было мертвенно-белым, взгляд — прямым, потому что упрямство иногда переживает даже достоинство.
— За мной.
Брук не двинулся. Только фыркнул:
— Забыл своё место?
Мардон застыл. Щёка дёрнулась. Он хотел приказать, привычно, старым голосом власти. Не смог. Опустил глаза. Проглотил — будто делал это не впервые. Он знал, чего хочет Брук. И страшнее всего — всегда знал. С усилием посмотрел на него снизу вверх.
— Пойдём, господин. Нам тут больше нечего делать.
Брук выдержал паузу, не кивнул, просто пошёл к двери. Не оборачиваясь. Мардон последовал почти по пятам. Не будто слуга. Слуга. Шаг в шаг, с поникшими плечами, без права на слёзы, хотя глаза уже горели.
— Я… смиренно прошу, — выдохнул он почти шёпотом. Брук не обернулся.
Дверь закрылась мягко, деликатно, с мерзкой тактичностью комнаты, в которой только что оформили чужую смерть без тела. Айман не пошевелился. Стоял и смотрел в пустое пространство перед собой. Молчание в кабинете стало глухим, неестественным, как после взрыва, когда стены ещё целы, но уже знают, что внутри них изменилось.
Он медленно досчитал до ста. Так делал в детстве, когда нужно было скрыть, что сейчас заплачет. Или ударит. Потом взял конверт, аккуратно сложил письмо, почти бережно — не из уважения, из понимания: теперь это и ключ, и нож. Спрятал во внутренний карман, прижал ладонью, проверяя, на месте ли новая правда. Лицо оставалось непроницаемым, но в движениях появилась резкость. Он вышел быстро, почти не глядя по сторонам, слишком быстро для своей обычной ровной поступи. Ни офицер, ни архив, ни политическая комбинация не могли дать ему того, что требовалось сейчас.
Аймана трясло. Ему была нужна Айрис.
Глава 48.
Айман читал письмо трижды. Первый раз почти не вникая, будто глаза просто скользили по репликам старой, давно сыгранной сцены: Арман. Айлена. Айман. Слова лежали в строках тяжёлыми камнями, но дорога из них не складывалась. Бумага лежала на коленях, карета тряслась по зимним улицам, снег забивал углы домов, а смысл упорно отказывался становиться смыслом. Очень в духе жизни: сначала вручить человеку происхождение, потом спокойно смотреть, как он попытается не подавиться.