— Я не практикую вуайеризм. Особенно в рабочее время, — Айман застегнул перчатку.
— Жаль. Что парень, что компромат — золото. Раньше канцлер являлся раз в полмесяца, теперь каждые три-пять дней. Уходит, скажем так, в облегчённом состоянии. Стал меньше сидеть. Видимо, должность давит с двух сторон.
Айман коротко кивнул. Информация принята. Детали пусть идут в огонь, желательно вместе с Мотылём, но пока тот был полезен. Так рождается государственная стабильность: никто никого не любит, зато все знают тариф. Мотыль, почувствовав свободный локоть, решил сунуть туда зубы.
— Не каждый риск стоит своих глаз, верно? Странно порой: как много тех, кто смотрит, и как мало тех, кто замечает.
Айман повернул голову. Мотыль улыбнулся шире и опустил голос:
— Хотя вам-то что подглядывать, если дома такая конфетка. Видел на улице. Фигура, что струна, личико для витрины, улыбка как фарфор, жалко трогать. Наверное, и краснеет красиво. Особенно когда благодарит. На коленях, может, вообще, как святая на гравюре, только полезнее…
Он не договорил.
Воздух в комнате остыл, будто кто-то открыл дверь в подвал, где давно хранили не вино, а тела. Айман посмотрел — вежливо, почти спокойно. В коридорах Совета таким взглядом обычно заменяли письменное предупреждение и иногда некролог.
— Повторишь это при мне ещё раз, — сказал он негромко, — и говорить будешь только письменно. Левой рукой. Если я решу оставить тебе левую.
Мотыль замер. В его глазах на миг мелькнул расчёт. Он знал, где перегнул. И знал, зачем. Но теперь понял цену. Кивнул быстро, без улыбки. Шутить расхотелось, редкое, почти лечебное состояние.
Айман накинул камзол и застегнулся. Снизу вверх, спокойно, будто закрывал дело. Потом вышел, не подтверждая ни прощания, ни раздражения. Вывод уже сделан, протокол вступил в силу.
Только в коридоре, на полшага позже мысли, он позволил себе почти невидимую внутреннюю усмешку.
Посмотрел бы. Разумеется, посмотрел бы. Есть ли там румянец. И насколько долго он держится.
Глава 28.
Вечер начинался почти прилично: тёплый осенний воздух за окнами, запечённая рыба, фарфор, свечи, салфетки, сложенные так ровно, будто семья Калнартирион ещё могла притвориться нормальной хотя бы на время ужина. Увы, семейная гармония держалась ровно до момента, пока Марилен не открыла рот. Дальше ни фарфор, ни рыба, ни даже государственный протокол, положенный на стол вместо скатерти, уже не спасли бы происходящее от вязкой, сладкой, предсмертной неловкости.
— …и представляешь, Айман, он сегодня заглядывал. Остался на обед со своей матушкой! Такая милая женщина, всё у них чинно, всё благородно. И принесли коробку пирожных! — Марилен сияла, будто речь шла о долгожданном признании её таланта устраивать чужие судьбы с точностью пьяного алебардщика.