— Ноготок, кстати, ничего такой. Был. Люблю ухоженные ручки, — сказал он с фальшивой теплотой и усмешкой, от которой становилось ещё хуже.
Айрис затрясло, зубы едва не застучали. От боли. От отвращения. От ярости. От понимания, что он не остановился бы, если бы не захотел сам. Мотыль, не торопясь, убрал обрубок в карман. Бережно. Будто сувенир. Потом вытер нож о её подол и спрятал за пояс.
Где-то наверху, в щели, капнула вода. Один раз. Будто весна всё-таки догрызлась до подвала, но до неё самой так и не добралась. Айрис не сразу поняла, что её колотит почти до спазмов. Горячая кровь стекала по ладони, смешиваясь с потом. Дыхание рвалось хрипами. Тело трясло мелкой, злой дрожью. Слёзы так и не пошли. Не потому, что она была сильнее боли. Просто злость занимала всё место. Боль выжигала внутри, но вместе с ней поднималась сухая, упрямая решимость не ломаться хотя бы назло.
Она подняла голову настолько, насколько позволяли верёвки, и, дрожа, выдавила сквозь зубы, мстительно, почти шипя:
— Айман тебя убьёт.
— Из-за тебя-то? Ой, вряд ли, — Мотыль хмыкнул, пытаясь вернуть привычную браваду. Но в его голосе впервые не хватало прежней уверенности. Это было крошечное утешение. Жалкое, кровавое, почти бесполезное. И всё же утешение.
Глава 57.
Мотыль вернулся, когда свечи уже доживали своё маленькое восковое унижение. Вошёл без спешки, с домашним, почти семейным выражением занятости. Поставил на пол две новые свечи, банку с мутной жёлтой жижей, тугие бинты и тарелку с ложкой. Набор выглядел трогательно. Почти забота. Почти человечность. Почти мясник, решивший временно переквалифицироваться в сиделку и страшно довольный глубиной собственной души.
— Помрёшь ещё. А у меня на тебя планы, — заметил он деловито. — Ты, кстати, куколка, — он фыркнул, — ребро мне сломала. Так что остатки стула я реквизирую, — он бросил взгляд на сломанное дерево и фыркнул. — И стол, пожалуй, тоже заберу. Будешь жрать теперь прямо с пола. Если вообще будешь жрать после такого.
Подошёл к топчану и одним небрежным усилием перевернул её обратно на живот. Связанные руки ломило, будто суставы по отдельности подали прошение об отставке. Плечи ныли, поясницу жгло, а сильнее всего существовала рубаха: прилипшая к коже, стянутая подсыхающей кровью, она тёрла, драла и напоминала о себе при каждом вдохе, как очень въедливый чиновник из отдела боли. Организм, разумеется, держался за жизнь с тупым, оскорбительным упорством.
Мотыль опустился рядом и занялся бинтами. Без слов. Деловито. Спокойно. С хозяйственной сосредоточенностью. Палец он трогал грубо, без тени осторожности, словно имел дело с повреждённой мебелью, которую пока жалко выбросить. Давил, дёргал, поворачивал, проверял. Торчащий обломок кости просто залил жёлтой жижей. Кожу и мясо обожгло и из горла всё-таки вырвался сдавленный, злой всхлип.