Хрустнуло мерзко. Мотыль взвыл, как раненое животное, зашипел, отпустил на мгновение, лишь чтобы тут же схватить крепче. Пальцы впились в горло и ворот, давяще, зло, будто пытались выдрать ей шею отдельно от остального тела.
Рывок. Айрис завалилась назад, глотая воздух рваными глотками. Упасть он ей не дал, уже тащил обратно, сжимая так, что перед глазами поплыли круги. Она попыталась ударить снова, метнулась рукой, целя в грудь. Он увернулся. В ответ пришёл хлёсткий удар кулаком в скулу, влажный звук, как от мокрой тряпки, и лицо обожгло болью. Следом, без паузы, тяжёлый короткий удар в живот.
Воздух вышибло начисто.
Она осела на пол, пытаясь удержаться хоть за что-нибудь. В голове гудело. Горло пульсировало. Айрис не сразу поняла, что её уже втащили обратно в угол. Дышать было трудно, будто кто-то продолжал сжимать её изнутри даже после удара. Где-то за спиной скрипнуло. Металл о дерево. Щелчок. Свечи вспыхнули, разрезая тьму тусклым, больным пламенем.
— У-у-у, сука, — зашипел Мотыль, медленно подходя. — Сказал же, не дёргайся, — он держался за бок, тяжело дышал. — Что ж ты такая непонятливая-то! Мразь, — он пнул её в бок со злостью, она скрючилась. — Вот не хотел до этого доводить. Ухаживал, между прочим. А ты сама напросилась.
Он вытащил из кармана верёвку. Айрис рванулась, отчаянно, резко, всем телом. Но он навалился сверху тяжёлым грузом, прижал к полу. Борьба тянулась долго, до унизительного, звериного изнеможения. Рывки, скольжение по сырому камню, колено в бедро, попытка боднуть плечом, ногти, ищущие кожу, ноги, не находящие опоры. Она вырывалась, выгибалась, захлёбывалась воздухом, но он был тяжелее, сильнее, ловчее, привычнее. Люди вроде него много тренируются. Не в честных местах.
В конце концов его пальцы сомкнулись на её запястьях, грубо выгнули их за спину. Верёвка хлестнула по коже и затянулась с сухим скрипом. Он завязал узлы крепко, рывком протянул её вперёд, вжал лицом в жёсткую ткань топчана.
Айрис чувствовала только пыль, плесень и его пот.
Попыталась вдохнуть, и воздух вдруг стал густым, липким, как если бы в нём растворили саму возможность кричать. Перед глазами плясала ткань. Спина ныла под его весом. Холодный металл пряжки упирался в бок.
— Теперь поболтаем по-настоящему…
Она услышала, как он расстёгивает штаны. Металл брякнул. Потом тишина. Потом его тяжёлое, рваное дыхание над ней. Волна отвращения подступила к горлу вместе с яростью, такой чистой, что уже почти не различалась с желанием убивать. Она дёрнулась изо всех сил, всем скрученным телом, пытаясь выдрать себе хоть миллиметр пространства. Он навалился плотнее, задрал рубаху и скользнул рукой туда, куда не должен был прикасаться ни один живой человек без дозволения.