— Нет, — сказал он наконец, чужим, низким голосом. — Это не дочь. Но это всё равно моя… племянница.
Слова легли камнем. Мардон не понял, что именно в них отозвалось. Таргон тоже услышал паузу, понял тон. Взгляд его к Айману стал внимательнее, настороженнее. И это тоже было занятно: двое мужчин в одной комнате наконец увидели, что у другого внутри есть не только политика, но и личная зона поражения. В таких местах люди обычно либо сближаются, либо начинают мериться ножами.
— Ты хочешь войны, Айман? — бросил Мардон, направляясь к двери. — Ты её получишь.
Айман даже не двинулся. Только чуть наклонил голову, как если бы всерьёз обдумывал, стоит ли отвечать на столь поздно поставленный диагноз.
— Странно, — задумчиво сказал Айман, не поднимаясь, — что ты только сейчас её заметил. Она здесь давно. Просто раньше тебе казалось, что это порядок.
Мардон вышел с избыточной выправкой проигравшего, которому нельзя показать спину слишком быстро. Дверь закрылась глухо — как крышка сундука, куда складывают бумаги без права пересмотра. Или тело. В хорошем доме разница между этими двумя действиями обычно существует, но не настолько большая, чтобы расслабляться.
За окнами тянулись шаги патруля, лай собак, стук колёс. Жизнь продолжалась, потому что жизнь вообще редко интересуется, сместился ли в комнате вектор власти. Ей бы мостовую пережить, хлеба достать, детей не простудить. Остальное люди наверху потом назовут историей.
Таргон подошёл ближе. Дышал неровно, но горячность уже ушла в кость:
— Он действительно это сделает? — спросил он хрипло. — Введёт запрет? На браки?
Айман посмотрел на него с выражением, в котором усталость и ирония привычно делили одно кресло.
— Я обещал твоей сестре, что она не выйдет за Харилена, — пауза вышла почти театральной, хотя в лице не было самодовольства. Только сухая насмешка над миром, в котором человек может одновременно ненавидеть ход и всё равно его использовать. — Я слово сдержал.
Таргон молча смотрел на него. Дело было уже не только в политике. Он слышал, как Айман произнёс «твоей сестре», как сжал пальцы после слов о Харилене, как удержал себя, когда Мардон сунулся, куда не следовало. Захотелось ударить его, чтобы выбить из этой ледяной отстранённости хоть один честный звук, не завёрнутый в логику, иронию и полезный итог.
Но если он ударит Аймана, Айрис ударит уже его. Причём выверенно, с душой и фарфоровой статуэткой.
Нос Аймана, пожалуй, был меньшим злом.
Глава 40
Марилен сидела у себя с чашкой чая, который опять остыл до состояния брачного договора: формально существует, радости не приносит, зато все вокруг с серьёзными лицами утверждают, что именно так и выглядит стабильность. Слуги снова не угадали момент. Хотя, казалось бы, своевременно подать горячий чай женщине, благодаря которой этот дом всё ещё изображает приличное семейное гнездо с занавесками, фарфором и умеренным количеством лжи, не вершина административной науки... Не мост строить. Всего лишь не доводить хозяйку до внутреннего государственного переворота на почве температуры напитков.