— Разумеется, — сказал Айман с ледяной вежливостью, — корабли стоят исключительно потому, что ты ещё не выбрала отделку к утреннему платью. Экономика всегда ждёт решения гардеробной комиссии.
Марилен обиженно вскинулась, но продолжила почти без паузы, потому что чувство прекрасного в ней было сильнее чувства самосохранения:
— Ты можешь сколько угодно иронизировать, дорогой, но это будет важнейший день. Девятнадцать лет бывает один раз в жизни. Все должны говорить, какая Айрис была красивая, какая утончённая! Чтобы потом было что рассказать внукам.
Айрис сидела у окна и внимательно смотрела на улицу, будто спасение могло прятаться между вывеской галантерейщика и телегой с яблоками. В карете было слишком тесно: Марилен со своим светским бедствием, Айман рядом, его молчание, его запах, его раздражение, которое двигалось по воздуху плотнее дыма. Айрис держала спину ровно, руки спокойно сложенными, лицо — безупречным.
Она была уверена: Айман её не любит. Он хочет, одержим, злится, путает власть с нежностью и собственничество с правом, но это не любовь. Любовь в её представлении хотя бы изредка спрашивала разрешения, а Айман обычно спрашивал, когда уже знал ответ и находил его неудобным. Тем слаще было ощущение контроля. Он старше, сильнее, опаснее, но именно её молчание, её отстранённость, её упрямо поднятый подбородок держали его в огне. Он рвал дистанцию, а она смотрела сквозь стекло. Он хотел её, а она стала чужой невестой.
На груди у неё лежала брошь Калдорона, дорогая, тяжёлая, безвкусная до честного уродства. Гранаты были красные, крупные, уверенные в себе, украшение напоминало запёкшуюся рану, получившую фамильное благословение. Айрис надела его намеренно. Калдорон мог бы подарить ей хоть половину северной кавалерии, и всё равно главной ценностью осталась бы возможность смотреть на Аймана и знать: он видит чужую метку.
Айман увидел брошь ещё когда сел в карету. С тех пор в нём жила ровная, глухая злость. Калдорон потратился, попал в ритуал, в формат, в ожидание. Прикрепил к ней знак, достаточно публичный, чтобы его захотелось сорвать вместе с тканью. Марилен тем временем продолжала разворачивать карту миренорского апокалипсиса, где каждая остановленная баржа лично покушалась на праздник Айрис.
— В первой лавке мне сказали, что кружево будет только через три недели. Через три недели! А во второй предложили местное. Местное, Айман! Я, конечно, люблю родину, но чтобы одевать племянницу в патриотизм грубой выделки…
— Тяжёлое время требует жертв, — отозвался Айман. — Наконец-то двор узнает, как выглядит столичная промышленность без южного стыда и каланнисской контрабанды.