— Символ работает только при правильной подаче, — заметил он. — Либо устранение, дабы возвести в ранг мученика, либо полное игнорирование, дабы скинуть в пропасть забвения. Насколько я понимаю, ни того, ни другого пока официально не утверждено.
— Пока, — повторил канцлер, перекладывая листы. — Хотя ожидание — роскошь, доступная не всем. Иногда приходится действовать, пока ещё можешь. Пока твои действия хоть что-то значат.
Айман чуть склонил голову: реплика принята к сведению и будет похоронена в архивах памяти с прочими образцами старческого нетерпения.
— Бесспорно. Только практика показывает, что любители действовать вовремя первыми попадают в отчёты Тайной Стражи. А при следующей проверке господа следователи непременно поинтересуются, с чьей лёгкой руки всё завертелось. Инициатива, как нам с вами известно, вещь не только похвальная, но и при известном раскладе наказуемая.
— Ты не думаешь, что кто-то уже сейчас перемывает твои косточки на кухнях, привязывая твоё имя к его имени? — Мардон испытующе сощурился.
— Пусть перемывают. Кухарки протоколов не составляют, а доносы пишут редко — грамота не та. Значит, всё в пределах допустимого. Главное, чтобы инициатива в конечном счёте не повернулась остриём против самих инициаторов, — Айман направился к двери, но в проёме обернулся, словно вспомнив нечто малозначительное: — Южным офицерам стоит напомнить кое-кому, что избыточный патриотизм плохо сочетается с хорошей памятью. А южане, как вы верно заметили, помнят дольше, чем записывают. И дольше, чем нам бы хотелось.
Мардон поморщился. Именно он негласно рекомендовал прижимать южан мелкими уколами: задержками, намёками, холодными местами за столом, небрежным напоминанием, что они служат стране, а не своему выбывшему протектору. Но одно дело — политическая необходимость, и совсем другое, когда её озвучивают без прикрас, вскрывая механику, будто речь идёт не о людях, а о плохо смазанной петле.
— Дисциплина держится не только на присяге, — сухо сказал канцлер. — Она держится на привычке к центру. Стоит дать южанам хоть малую толику самостоятельности, и завтра у нас полполка будет присягать не королю, а фамильному гербу.
— Разумно, — согласился Айман без тени иронии, что делало его слова особенно неприятными. — Только дисциплина редко держится на унижении. Оно лишь удлиняет паузы между приступами здравомыслия. А паузы, как мы оба знаем, имеют свойство заканчиваться. Обычно со звоном.
Он вышел, не дожидаясь ответа, и дверь закрылась с мягким, почти сочувственным стуком. Канцлер остался один на один с бумагами, идеальным порядком на столе и иллюзией стабильности, растрескавшейся, как старая фарфоровая чашка. Первый помощник не вернулся в канцелярию. Формально день ещё продолжался, но всё, что имело значение, уже случилось. Оставшиеся письма, доклады и приглашения на ужин были фоновым шумом протокола, под который одни глохнут, а другие начинают слышать даже то, что не предназначено для их ушей. Айман слышал многое. Сегодня он предпочёл сделать вид, что глуховат. Иногда единственный способ выиграть партию — вовремя пропустить ход.