Он прошёл мимо стола, скользнув по сервировке взглядом игрока, оценивающего карты противника ещё до раздачи, и свернул в глубь сада, где зелень глушила звук и можно было подготовиться морально. Если, конечно, подготовка к семейному обеду в принципе совместима с моралью. Он миновал беседку Марилен: как и хозяйка, эта архитектурная безделушка вечно требовала центра внимания и напоминала о себе даже в пустоте, точно обиженная прима, которой не хлопают. Путь лежал дальше, к укромному месту, где царили тень, спокойствие и благословенное одиночество.
Скамейка обычно стояла одна, в выверенном уединении, специально доставленная сюда для него и больше ни для кого. На неё садился только Айман, и всего с одним неизменным спутником: бокалом густого ягодного вина, дорогого до неприличия, со вкусом пафоса и, если верить этикетке, слёз эльфов, чьи прославленные винодельни уже который век доживали на обломках собственной великой славы. Айман эту слезливую легенду знал и потому ценил напиток особенно высоко: честность в бокале встречалась куда чаще, чем за обеденным столом, и эльфийские страдания тут были совершенно ни при чём.
Вечера он предпочитал начинать отсюда — в тени, за полшага до сцены, пока остальные актёры ещё гримируются и не требуют от него участия в домашнем театре. Но в этот раз место оказалось занято.
На скамье, где обычно оседала его усталость и рассасывалось раздражение, сидела девушка. Вполоборота, с книгой в руках. Чтение было настоящим: сосредоточенным, поглощённым, почти неприлично искренним. Внешний мир для неё перестал существовать, и этим она уже нарушала неписаные законы сада: здесь полагалось томиться в ожидании, а не уходить в другие миры, хлопнув дверью перед носом у реальности.
Подойдя ближе, Айман разглядел её лицо. Светлая кожа без следов искусственной белизны, которой столичные модницы готовы мазаться до состояния плохо загрунтованной стены. Веснушки не случайные пятна, а ржаво-золотая россыпь, щедро рассыпанная по дуге скул. Волосы тёмные, густые, с упрямой живостью существ, принципиально не желающих подчиняться расчёске. Губы мягкие, полные, приоткрытые не для заранее заготовленной фразы, а просто по привычке дышать.
Всё это создавало странное равновесие: юность с её неловкостью, делающей дев трогательными, и рядом удивительная целостность, будто врождённая. Мягкая невинность без намёка на позу. Словно старый мастер, устав от вычурных аллегорий, вдруг оживил свой идеал: изящный, наивный и до жути настоящий. Она была красива, но вызывала не желание, а настороженность. Слишком уместна, слишком цельна, словно ловушка, приманенная редкой книгой и живописной позой.