Вот так власть входит в тело. Вот так тело отвечает — покорно, дрожа, даже если разум пытается стоять в стороне и делать вид, что он выше подобных низменных вещей.
Айрис не ушла. И это стало первым по-настоящему любопытным фактом.
Если бы она испугалась, то шаги сразу отпрянули бы назад. Если бы возмутилась — дверь распахнулась бы с горячим, неумелым пылом, который юные моралистки принимают за достоинство. Если бы смутилась до потери мысли — тишина за дверью стала бы мягкой, рассыпчатой, почти детской.
Но за дверью стояло внимание.
Айман задержал движение на долю секунды, и служанка жалобно выдохнула. Маленькая пауза сработала лучше любого слова, за дверью ничего не шелохнулось.
Значит, смотрит. Или слушает. И считает.
Эта мысль задела его сильнее, чем следовало. Неприятно. Почти оскорбительно. В конце концов, девицам её возраста полагалось либо падать в обморок, либо обрастать моралистской скорбью, а Айрис, судя по всему, выбрала третий путь: наблюдать за чужой развратной педагогикой как за редким видом бухгалтерии.
В этот миг голос Марилен ворвался из коридора слишком громко, с ненужным напряжением и привычной претензией на право быть услышанной во всех помещениях, включая, вероятно, склеп.
— Айма-а-ан?! — протянула она, и служанка снова вздрогнула, а Айман сдержал раздражение только потому, что раздражение было нерационально. Сцена близилась к логическому финалу, но Марилен, как всегда, оказалась катастрофически не вовремя.
Он не ответил, лишь усилил нажим ладони, не позволяя служанке отпрянуть. Марилен уже приближалась — по звуку, по удушающей семейной правоте, с которой некоторые женщины идут на собственную казнь, предварительно обвинив палача в недостатке внимания. И тогда за дверью прозвучал другой голос: спокойный, будничный, почти скучающий, словно речь шла о книге, забытой в холле.
— О, тётушка, вы как всегда вовремя. В саду разбили бокал, кажется, с вином. Там стекло, садовник в панике, и, боюсь, он порезался. Пойдёмте, без вас он не решится тронуть ни осколка.
Пауза вышла прелестная. В ней Марилен успела оскорбиться, поверить, что без неё погибнет сад, и принять на себя роль спасительницы порядка, которого никто не просил спасать. Она что-то пробормотала раздражённо, но с привычной тенью самодовольства, и шаги удалились. Айрис уводила её в сад. В обход. В сторону. Из игры.
Айман услышал, как закрылась вторая дверь, ведущая в галерею, и только тогда позволил себе то, чего раньше не делал почти никогда: потерять одну долю внутренней холодности. Под рёбрами вспыхнуло что-то острое, злое, почти живое. Его не спасли, нет, это было бы слишком сентиментально и, следовательно, неприлично.