— Нам нужно понимать, какие силы реально могут быть мобилизованы. Без преувеличений. Без надежд. Только факты.
— И не забудьте, — добавил Талмарин, перебрасывая взгляд с одного лица на другое, — эти данные не обсуждаются за пределами Совета. Ни в стенах парламентских домов, ни в трактирах, ни с адъютантами. До утра всё должно быть на моём столе. И если я не получу чётких цифр — буду считать, что помощи не будет вовсе.
— Разумно, — мягко подал голос Айман, не поднимая глаз от своих записей. — Лучше работать с пустотой, чем с ложью.
Талмарин воспринял это как поддержку, что было трогательно почти до административной слезы. Он кивнул — коротко, удовлетворённо — и встал.
— Совет закончен.
Он не бросил фразу резко, скорее закрыл её, как книгу. С ощущением, что теперь всё под контролем. В такие минуты государство особенно похоже на больного, который сам себе выписал лекарство, проглотил печать вместо пилюли и ждёт выздоровления.
Айман не двигался. Бумага под рукой осталась белой, будто отказалась принимать последние слова Талмарина на хранение. План уже запущен, и теперь его волновали не решения — их не было. Были только расчёты. Через день, максимум два, всё треснет. Талмарин своими руками подвёл Совет к точке разлома, положил на неё гербовую бумагу и назвал это управлением. Осталось слегка нажать.
А значит, уже через час его дом должен быть закрыт. Как сундук, набитый порохом. Двери — под охрану. Слуги — ужаты до базового минимума, без лишних глаз, ушей и переносчиков новостей, которым для счастья достаточно слуха и коридора. Девочки — под наблюдение, не формально, а плотно. Он рассчитывал на Айрис. Её можно оставить за главную, и она справится: выживать, командовать, держать под контролем и улыбаться, пока внутренние ведомства организма объявляют чрезвычайное положение, её учили всю жизнь. Главное, она умела подстраиваться, не ломаясь, и тянуть за собой.
Мариэн угрозы не представляла. Она пойдёт за кузиной скорее по инерции: из-за возраста, привязанности и устойчивости, которая в Айрис чувствовалась даже после всего пережитого. Если всё пойдёт правильно, Мариэн даже не заметит, насколько всё всерьёз. Лучший вариант: девочке не нужно знать, что взрослые иногда защищают детей не от смерти, а от понимания её бухгалтерии.
Сложнее — Марилен. Точнее, опаснее. Она по-прежнему заперта в своей комнате, не по своей воле, но с его санкции, её мир сузился до четырёх стен и новостей от Марты. Она всё ещё отказывается подписывать бумаги о разводе, срывает слуг и устраивает истерики почти по расписанию, будто домашний хаос тоже требовал соблюдения протокола. Ночами воет так, словно считает свой голос политическим инструментом: если достаточно громко страдать, история отменит заседание.