— Итак, — произнёс Айман спокойно, а его спокойствие всегда тревожило больше окрика, — у тебя лавка. Купила ткани на восемь серебряных, продала на десять. Сколько заработала?
— Два, — выпалила Мариэн слишком быстро, явно надеясь проскочить подвох до того, как подвох заметит её и схватит за подол.
— Да, — кивнул он. — А теперь: во сколько процентов выросла сумма?
Она дёрнула плечом, стряхивая сомнение, и щёлкнула пальцами в воздухе, будто правильный ответ можно было поймать между большим и указательным. Айман молчал. Только придвинул песочные часы и перевернул их:
— Чтобы потолок не подсказывал слишком долго, — пояснил он.
— Двадцать пять процентов, — отчеканила Мариэн, глядя прямо, будто экзаменатора можно впечатлить не только знанием, но и скоростью нападения.
— Верно. А если ткань испортилась?
— Тогда… тогда надо понять, сколько потеряла, — она замялась, но почти сразу оживилась, уже нащупав логику под пальцами. — Но если остались деньги, можно попробовать снова. Верно?
— Да. Если понимаешь, почему потеряла.
Мариэн закатила глаза, демонстрируя миру всю тяжесть своего положения: умная, терпит, государство пусть запомнит, что над живой душой совершается насилие арифметикой. Но к пергаменту вернулась. Айман провёл пальцем по краю таблицы и произнёс тише, почти для неё одной:
— Когда будешь считать на чужих деньгах, считай вдвое быстрее. И ошибайся вчетверо меньше.
Мариэн сделала ненужную пометку наискось. Она тянула время, собирая внутри следующий вывод, и Айман не торопил. Детям вообще полезно иногда дойти до мысли самим, чужая истина, вбитая молотком, держится хуже, чем собственная, найденная через раздражение и скрип зубов. Наконец она подняла взгляд.
— Значит, если считать на чужих деньгах, нужно делать это быстро, точно… и без лишних чувств, — сказала она и чуть дёрнула бровью, проверяя, не рухнет ли потолок от такой взрослости. — Но если считать без чувств, значит, и терять будет не так больно.
В его взгляде мелькнуло одобрение: росток прорезался сквозь таблицы, не наступите сапогом. Айман как раз собирался ответить, или, что вероятнее, позволить тишине выдавить из Мариэн ещё один самостоятельный вывод, когда дверь распахнулась.
— Ученье — свет, но свечи-то дорогие! — провозгласила Марилен, расправляя полы накидки, будто кабинет был сценой, публика уже заскучала, а главная певица наконец явилась спасать вечер от смысла. Голос зазвенел слишком звонко для этого часа, и пергаменты на столе, кажется, начали сохнуть быстрее от одной только интонации. Она даже не посмотрела толком ни на дочь, ни на супруга. Ей не требовалось: её присутствие само по себе считалось событием, а интонация — полноценным жестом внимания. — Не поздновато ли для занятий?