— Молчи, — сказал он негромко. — Не мешай.
Он поднял её из кресла и повёл к кровати. Марилен послушно легла, с дрожащим вдохом, с этим своим страшным, трогательным желанием угадать его волю раньше, чем он сам решит, чего хочет.
Он касался её почти правильно: плеча, спины, талии, волос. Тело помнило путь. Двенадцать лет брака, одна дочь, слишком много ужинов, много сцен, шелка, слёз, обид и примирений, после которых ничего не менялось, кроме цены на новые украшения. Марилен была знакома до последней линии, до последнего слишком старательного вздоха. Она была безопасной.
Айрис — нет.
Мысль прорезалась ясно, почти холодно, и от этой ясности стало жарче. Айрис в саду. Айрис, отступающая на полшага. Айрис, поднимающая глаза вовремя, что это выглядело почти случайностью, а потому действовало безотказно. Влажный взгляд, мягкий голос, крошечная дрожь на границе приличия. Не невинность. Работа. Тончайшая, мерзкая, восхитительная работа.
Она не защищалась. Она управляла нападением.
Айман понял это не тогда. Тогда он успел только разозлиться. Теперь, над телом жены, с руками в чужих кудрях и чужим запахом у лица, он понял всё. И это ударило ниже гордости.
Марилен шептала что-то сбивчивое. Его имя, клятвы, жалкие обрывки счастья, за которые ей самой следовало бы выставить счёт врачу. Она принимала его резкость как доказательство страсти, потому что бедные женщины иногда называют любовью любой удар судьбы, если судьба достаточно красива, богата и давно записана в мужья.
Он вошёл в неё одним движением, без подготовки, которую она всё равно бы приняла за ласку. Марилен выгнулась, всхлипнула от внезапности, но тут же обхватила его ногами, будто боялась, что он передумает. Её тело было горячим, податливым, слишком хорошо знакомым. Оно принимало его целиком, без сопротивления, которое могло бы заставить его хоть на миг потерять контроль.
Айман двигался жёстче, чем собирался. Не ради неё. Каждый толчок был попыткой заглушить другое желание, что нельзя было назвать, не услышав собственного падения.
«А как смотрите вы, дядя?»
Фраза вспыхнула в голове, и он сжал пальцы сильнее на её бедре, оставляя белые следы, которые завтра превратятся в синяки.
Дядя. Какая удобная мерзость. Какая изящная ширма, сшитая из чужих решений, брачных договоров и семейных улыбок. Крови между ними не было. Никакой. Только имя, дважды вписанное в чужие бумаги.
Крови между ними не было. Никакой. Только имя, дважды вписанное в чужие бумаги: сперва в род, потом в брак, будто чернила действительно способны заменить родство, честь, закон и здравый смысл. Впрочем, Миренор держался примерно на этом же: на красивых фасадах, старых подписях и общей готовности не заглядывать под ковёр, пока оттуда не потечёт.