Айрис была не племянницей. Женщиной. Под одной крышей. Слишком молодой для его спокойствия, слишком умной для её собственной безопасности, и близкой к черте, за которой уже не спасают семейные обеды.
Марилен под ним стонала уже громче, цепляясь ногтями за его плечи, повторяя его имя, как молитву. Тело дрожало в предвкушении того, чего она ждала двенадцать лет. Она была мокрой, горячей, отчаянной и совершенно ненужной в этот момент.
Он наклонился ниже, прижимая Марилен к себе, и в этот миг почти ненавидел её за податливость. За то, что она позволяла использовать себя так легко. За то, что была рядом. За то, что не была другой.
— Хочу… — выдохнул он хрипло, зло, срываясь на правду, которую ещё можно было выдать за супружескую грубость. — Сейчас. Тебя.
Марилен вздрогнула от счастья. Она услышала то, что ждала двенадцать лет, и, как всякий отчаявшийся человек, не стала проверять адрес.
— Да… я твоя, — прошептала она, цепляясь за него. — Всегда твоя.
Слова прошли мимо. Он уже слышал другое: не её голос, не её дыхание, а тишину за стеной. Там, у лестницы, ведущей к покоям Айрис, будто скрипнула половица. Или дрогнул воздух. Или его воображение, предательски услужливое, решило поднести господину ещё одну рюмку яда.
Хватило.
Вместо мягкой, знакомой плоти под ним тугая, напряжённая тишина Айрис. Как вместо покорных, жадно обхватывающих его ног — её колени, которые она сначала сжимает, а потом медленно разводит. Как вместо этих всхлипов — короткий, сдержанный вздох сквозь зубы, когда он войдёт в неё впервые. Как она попытается сохранить лицо даже тогда, когда он будет брать её глубоко, медленно, заставляя её тело признать, что она уже давно поняла умом.
Он представил, как её пальцы впиваются ему в спину от злости на саму себя за то, что ей это нравится. Как она смотрит на него снизу вверх с холодным, почти научным интересом.
Эта мысль ударила его, как разряд.
Он вонзился в Марилен особенно резко, до самого конца, и кончил с глухим, злым рыком — без радости, почти с отвращением к самому себе. Облегчение было тёмным, стыдным, похожим на признание под пыткой.
Марилен задрожала под ним в собственном, запоздалом оргазме, всхлипывая его имя и целуя всё, до чего могла дотянуться. Она сияла. Айман же лежал на ней, тяжело дыша, и чувствовал только одно: пустоту и нарастающую, холодную ярость.
Всё, что держалось на контроле, на расчетливом холоде, на привычке подчинять себе даже собственную кровь, сорвалось в один короткий, некрасивый миг. Он не назвал имени. Не позволил себе. Тело оказалось менее воспитанным, чем язык, зато куда честнее. Завершение ударило резко, без радости, с тёмным, стыдным облегчением, похожим не на удовольствие, а на признание под пыткой.