Айман усмехнулся сухо, поднялся с кровати и натянул камзол с выражением человека, снова облачающегося в броню. Подошёл к окну, заложил руки за спину и проговорил с преувеличенной серьёзностью:
— Молодость — прелестный отрезок жизни, когда уверенность в себе обратно пропорциональна опыту. Особенно очаровательно, когда её носят как наряд с рынка: ярко, не по погоде, зато с гордостью. Если ты думаешь, что тридцать пять — старость, девочка, то твоя молодость не преимущество, а клинический случай. Или зависть. Потому что, в отличие от тебя, я хотя бы точно знаю, чего хочу. И, что особенно обидно, умею это получить.
Айрис поднялась с кровати, закуталась в одеяло и подошла ближе, оставив между ними пару шагов. В голосе смешались усталость, раздражение и неуместная честность.
— Правда? Поэтому ты явился в мою комнату среди ночи? Выяснять, насколько правдивы слухи?
— Ничего не было? — спросил он негромко. Без давления, но с сомнением. Айрис сжала губы, хотела проглотить ответ, но он всё равно вырвался слишком резко:
— Да.
Она злилась не только на него, хотя повод был роскошный, почти подарочный. Её злило, что он вообще сумел вызвать потребность оправдываться. Быть услышанной. Быть понятой. Она только знала: хочет, чтобы он поверил. Без допроса, без отчёта, без проверки почерка и свидетелей. Просто поверил. Поэтому сказала «да» так твёрдо, будто могла убедить не только его, но и саму себя.
— Но я всё равно приглашаю тебя, — произнесла она, собравшись. — Было бы обидно, если бы ты пропустил развязку после столь увлекательной прелюдии. И, если сможешь, приведи пару свидетелей. Желательно, кто потом не забудет, где стоял и что слышал. Знаешь, как у нас бывает: всё видели, но никто не помнит. А мне бы хотелось, чтобы помнили. Особенно ты.
Айман молчал. Потом откинул штору, чуть приоткрыл окно, будто проветривал собственные мысли, и, не оборачиваясь, спросил:
— Хочешь, чтобы я ещё и послушал, как ты под ним крутишься?
Айрис вспыхнула мгновенно. От интонации, хладнокровной, всё ещё сомневающейся, всё ещё допускающей версию, от которой ей хотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым и фамильным.
— Я же сказала: ничего не было! — голос сорвался выше, звонко и резко, с ясностью пощёчины. — Ты дурак, Айман? Или только притворяешься, чтобы никто не догадался о глубине метода? Он выдохнул впервые за ночь не холодно, а почти растерянно.
— Я не знаю, кому верить, Айрис. А это, поверь, не в моих правилах.
— Ну и не верь, — фыркнула она, дёрнув плечом под одеялом. — Но мне нужно, чтобы ты был у кабинета Карнара. Послезавтра. К одиннадцати. С выражением лица, достойным великой личной трагедии, и с парой свидетелей, которые не смогут сделать вид, будто ничего не происходило.