Айрис почувствовала, что рядом что-то не так. Что-то держало волосы у корней с привычной дозированной злостью. Боль натянулась у виска тугой лентой, как форма контроля, не наказания.
— Твою мать… — выдохнула она сквозь зубы, ещё не проснувшись до конца, на уровне тела, как рефлекс. Попыталась дёрнуться и тут же получила ответ: пальцы удержали жёстче, ровно настолько, чтобы объяснить позицию без лишней переписки.
— Спишь, значит, — произнёс Айман ровно. — А я, видишь ли, провожу ночь в попытках выяснить, на чьём плече ты теперь упражняешься в своей избирательной привязанности.
Айрис поморщилась, вдохнула резко, как кошка, которой наступили на хвост, и сдавленно зашипела:
— Ну почему всегда волосы? Что у тебя за мания, в конце концов? — голос был сиплый от сна, злой, без слабости и без страха. Будто она проснулась от возмущения методическим однообразием. Айман чуть потянул:
— Хочешь сказать, — проговорил он, не повышая голоса, — что ты поскользнулась на лестнице, потеряла равновесие и случайно очутилась на члене Карнара?
Он наклонился ближе, и Айрис почувствовала не касание, а присутствие: дыхание, взгляд, тяжесть внимания, слишком точного, чтобы от него можно было отмахнуться. Она не ответила сразу, выравнивала дыхание из принципа. Сердце билось слишком быстро, но тело не имело права выдать это. Он пришёл сам. Ночью. В её комнату.
— Ты спятил? — процедила она, не отводя взгляда.
— Вся столица об этом уже трещит, — сказал Айман спокойно. — Карнар попортил будущую невесту собственного сына. Ты стала украшением чужого скандала. Даже без платья.
— Ты ревнуешь, что ли? Или боишься, что я правда могу кого-то выбрать?
Айман помедлил и всё же отпустил. Неохотно, медленно, почти с усилием. Пальцы разжались, будто он бросил собственную ошибку. Он откинулся назад, молча, и только внутри, с досадой и почти равнодушной честностью, мелькнуло: может, и ревную. Вслух он сказал другое:
— Объяснись. Сейчас же.
Айрис села, подтянула колени и обняла их руками, чтобы очертить границу. Позу можно было счесть безобидной, если не знать Айрис: она умела превращать даже одеяло в линию обороны.
— У тебя в роду, случайно, не было браков между близкими родственниками? А то многое объясняет.
— Представления не имею. Я приёмный, — Айман ответил без паузы. Не мой род, не моя кровь, и тем более — не твоё дело.
У Айрис уже собралась фраза, хлёсткая и красивая: то есть ты даже родителей бесил? Она почти видела, как произнесёт её, как чуть улыбнётся после, сохранив позицию сверху. Но слова не пошли: а у тебя, Айрис, были родные лучше? Дед, смотревший мимо. Бабка, шипевшая сквозь зубы. Мать, родившая её как проект, воспитавшая как инструмент и ушедшая так, будто дочь была пунктом в счётной книге.